Загадки истории.

2 887 подписчиков

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Женщин расстреливали за несколько колосков.

Женщин расстреливали за несколько колосков.

Были случаи, когда арестовывали женщин и даже расстреливали их за несколько колосков, украденных с колхозного поля, чтобы прокормить своих детей.

В 30-х годах у нас голода не было, так как тогда мы не входили в СССР, а жили под Польшей. Мы знали, какие страсти с голодом были на Украине, входившей в СССР. Земля одна, природа одна, народ один. У них голод, а у нас, через речку, сытая жизнь. Потому мы колхозов и боялись, когда в 1939 г. и к нам пришла советская власть. Наступившую в колхозе нищету сравнивать было не с чем, так как с таким положением мы ни разу не встречались.

В нашей плохой жизни виноваты мы сами, потому что слишком много доверяли власти, то есть коммунистам. Они все стали сейчас капиталистами.

Мне шесть лет, а я с утра до ночи работаю. А пожаловаться некому. А куда деваться? Будешь вопить — изобьют.

Матушка рассказывала, что когда к нам пришли и все забрали, она на колени упала и давай просить, чтобы немножко оставили детям. Один из них и говорит: «А черт с ними, с твоими детьми — сдохнут, еще и лучше. Нам лишние рты не нужны — самим мало». А раньше в семьях много детей было — попробуй — прокорми их при такой-то власти.

Нашу жизнь мы с адом сравнивали. Вот матушка говорила: «Душат со всех сторон, дыхнуть не дают, ироды проклятые».

С адом, конечно, а с чем же еще сравнивать.

В наших хозяйствах, конечно, были продукты питания: яйца, молоко, мясо, но мы их не ели. Нам их надо было в налог сдать. А те, что оставались, мы их накапливали и везли в город, чтобы обменять на керосин, спички, мыло. Денег-то у нас не было. На трудодни мы ничего, считай, не получали. Да, да! Не удивляйся. Мыло и спички были для нас большим дефицитом.

Односельчане относились к раскулаченным с жалостью. Бывало, всей деревней плакали, как по покойнику. Никто злорадно не говорил, мол, у нас нет, так и у них пусть не будет. Что в книгах, что в фильмах — все про коллективизацию рассказывают неправду. Надо было послушать тех, кто ее пережил. Для людей это было несчастье! Руки опускались! Как жить дальше?

О людях, побывавших тогда в лагерях, всегда рассказывали как-то страшно. Те, кто там побывал, никогда о лагерях не рассказывал. У нас говорили, что они боялись из-за этих рассказов опять попасть в НКВД. В жизни у нас только страх и был. Лишь только страх! Всего боялись. Боялись слово лишнее сказать. Боялись частушку спеть. Боялись власти нашей, то есть «органов». Соседи между собой не говорили, а шептались. Боялись, вдруг, кто третий услышит.

Вставали рано и работали в мороз и под проливным дождем.

Один год придумали налоги на садовые деревья, и тогда деревня вырубила сады, т.к. не было средств на налоги. Но на следующий год этот налог отменили.

Док. 128

Кочерга Валентина Ивановна родилась в 1930 г. в станице Новометровская Краснодарского края. Рассказ записала Баль Анна в 2001 г. (г. Новокузнецк)

В семье было шесть человек. Дед вел хозяйство. Хозяйство было большое. Выращивали овощи: перец, помидоры, огурцы. По найму в сезон у него работали греки, турки. Он также занимался выделкой кожи. Бабушка и мама вели домашнее хозяйство, ухаживали за скотом. Отец работал корреспондентом в газете, умер в 1933 г. До 1935 г. жили в достатке. Родители работали от зари до зари. В 1935 г. деда арестовали и выслали в Сибирь, оттуда он уже не вернулся. Дом у нас забрали. Впоследствии в нашем доме расположилось правление колхоза. Может быть, оно и поныне там. Обстановка в доме была хорошей: были и стулья и столы, даже был граммофон с пластинками, было много одежды. Все у нас забрали в колхоз. Из станицы нам пришлось уехать. В школу пошла в 1938 г., проучилась до Нового года и больше меня в школу не пустили, так как к этому времени мама вышла замуж и родила брата и сестру. За ними нужно было смотреть. Мама работала в колхозе за еду. Денег не получали вовсе. Деньги ездили зарабатывать в Грузию, там люди жили зажиточно. Нанимались к ним на работу. Они платили деньгами, на эти деньги мы и одевались. За месяц работы я могла купить отрез на платье ситцевое или туфли. Развлечений не было никаких. Иногда привозили кино. В 1955 г. я вышла замуж… За последние четыре года жизнь изменилась. Люди стали одеваться лучше, красивее. Но это кто работает, тот и живет хорошо. В нашей плохой жизни виноваты мы сами, потому что слишком много доверяли власти, то есть коммунистам. Они все стали сейчас капиталистами.

Док. 129

Поснова Валентина Ивановна родилась в 1930 г. в с. Моршанка Новосибирской области. Рассказ записала Рыбакова Юлия в 2000 г. (г. Кемерово)

Сама я не знаю, как выглядела деревня до коллективизации. Но матушка говорила, что хорошо было — сам себе работаешь, никому ничего от тебя не надо. А потом стали забирать все. Увидят две лошади — одну заберут. Все работают. Даже дети. Мне шесть лет, а я с утра до ночи работаю. И все равно, дите же! А пожаловаться некому. А куда деваться, будешь вопить — изобьют. Голод был невыносимый. Раскулачивали богатых, конечно. У бедных-то ничего нет. А наглые-то какие были эти кулачники!.. Они даже не смотрели, что детей много. Матушка рассказывала, что когда к нам пришли и все забрали, она на колени упала и давай просить, чтобы немножко оставили детям. Один из них и говорит: «А черт с ними, с твоими детьми — сдохнут, еще и лучше. Нам лишние рты не нужны — самим мало». А раньше в семьях много детей было — попробуй — прокорми их при такой-то власти. В колхозе работали с шести утра до двенадцати ночи. Не было ни выходных ни проходных. Деньги не давали. Трудодни у нас были. А когда и муки дадут, и пшеницу давали, и крупу тоже давали. Но очень мало. На них не проживешь. Люди, конечно, воровали… Надя чувашка колос взяла, а ей четыре года дали. А матушка наша пять колосьев взяла, но ей условно дали, потому что дети маленькие были. Куда их, на кого?.. Раньше коли на колхозное поле работать не пойдешь — хана тебе. Это сейчас отпуска есть. А у нас ничего не было. Работали и работали, отдыха не знали. Ну, какие клубы? Не было их у нас. Сабантуи то у тебя, то у меня соберемся. Посидим, попоем и все. Что нам еще надо?.. Нашу жизнь мы с адом сравнивали. Вот матушка говорила: «Душат со всех сторон, дыхнуть не дают, ироды проклятые». С адом, конечно, а с чем же еще сравнивать. Ну, кто виноват в нашей жизни такой? Правительство и виновато.

Док. 130

Трубникова Любовь Ефимовна родилась в 1930 г. в с. Покровка Оренбургской области. Рассказ записал Монгуш Кудер в 2001 г. (г. Кемерово)

В жизни были, конечно, светлые, незабываемые мгновенья. Все, что связано с юностью, кажется прекрасным, когда пора была влюбляться. В семье нас было 8 человек. Это те, кто выжил. Но многие умирали в младенчестве от болезней. Семья была среднего достатка, как и все в те времена жили. Помню, была у нас одна корова, а больше держать было нельзя. Считалось, если есть две коровы, то хозяева — кулаки. Лошадь считалась частной собственностью и ее категорически запрещали держать. Мама говорила, что доходило до смешного: если чугунок, в котором варили кашу, был изнутри эмалирован — кулак, а если нет, тогда не кулак. Родители мои работали в колхозе от зари до зари. Но все равно, как ни странно покажется, жили мы в нищете. На завтрак, обед и ужин всегда было одно и то же — постные щи. Зимой, правда, рацион получше был: молочко было, да еще картошка [судя по всему, молоко в качестве налога государству старались сдать летом — когда коровы пасутся на лугу и молока дают много — А.М.]. А вот масло мы ели очень редко. В наших хозяйствах, конечно, были продукты питания: яйца, молоко, мясо, но мы их не ели. Нам их надо было в налог сдать. А те, что оставались, мы их накапливали и везли в город, чтобы обменять на керосин, спички, мыло. Денег-то у нас не было. На трудодни мы ничего, считай, не получали. Да, да! Не удивляйся. Мыло и спички были для нас большим дефицитом. В свободное время мы собирались в каком-либо доме: дети играли, а взрослые обсуждали текущие дела, иногда пели песни. В школу я пошла в восемь лет. Писали на специальных дощечках. Учились грамоте от мала до велика. Тяга к грамоте была большая… Конечно, мы обсуждали поведение нашего начальства. В лицо говорили одно, а за спиной — другое. Недолюбливали люди начальство, так как к власти приходили люди нахальные, пробивные, не обремененные принципами… Про политику мы вообще не говорили, например, про Сталина или про кого другого. Вдруг не то ляпнешь! Да, мы чувствовали, что живем не так. Мы не знали, что именно нас не удовлетворяло. Подсознательно мы знали, что у нас в стране не все в порядке. Особенно это стало заметно во времена Хрущева, когда хоть помаленьку, но просачивалась информация о жизни людей «там». Мы вдруг узнали, что при капиталистах народ живет не хуже нас. А раньше нам про них другое внушали. Узнали, что в некоторых случаях у них даже получше. А у нас были сплошь и рядом парадоксы. Скажем, ты гвоздь нигде не можешь купить. Гвоздей просто не было в магазинах. А те несчастные гвозди, но уже на работе, можно было пачками воровать. Хочешь — не хочешь, а вором все равно будешь. Рабочего, который годами стоял в очереди на автомобиль, копил деньги, за незначительный пустяк в работе исключали из очереди или записывали в конец очереди. Мне не жаль, что разрушили социализм, разрушили бедную, но спокойную жизнь. Даже наоборот. Наверное, недовольство народа своей жизнью рано или поздно должно было бы привести к подобному исходу. Я думаю, что тем, кто его разрушал, главным было не то, что мы будем жить в демократии, а то, что так жить, как тогда жили, стало просто нельзя. Так что я рада, что мы живем так, как сейчас... Я желаю, чтобы подрастающее поколение строило свою жизнь, не оглядываясь на наше темное прошлое и на тех, кому не по нутру изменения. Я хотела сказать, что не надо жить по указке взрослых, а надо самим творить, дерзать, благо, сегодня это можно. Так что дерзайте, коль уж родились в такое время.

Док. 131

Быкова Анна Гавриловна родилась в 1931 г. в д. Симоново Топкинского района нынешней Кемеровской области. Записала внучка Быкова Светлана в 1999 г.

О коллективизации я знаю по рассказам своих родителей (Шумило Ефросиньи 1898–1988 гг., Шумило Гавриилы) и особенно свекрови, которая очень любила рассказывать о своей жизни. Наш колхоз назывался «Герой пионер». В деревне было более трехсот дворов, сейчас осталось не больше ста. О справедливости коллективизации нельзя говорить, так как кулаками считали людей, которые имели хороший дом, стайки, коров, лошадей и какие-то машины: сеялку, косилку. Все это отбирали. А как жить без скотины или крова? Да еще в Сибири! Отобрали и у свекрови. Ее отец тогда только что хороший дом построил. Приехали, разобрали тот дом и увезли в колхоз «Рассвет». Там его собрали, он и до сих пор стоит. Как едем мимо него, всегда всплакнем. А еще раньше, у них забрали не только скот, но и всю птицу. А ведь кто раскулачивал? Свои же деревенские и раскулачивали. Был у нас один такой. Все ходил с приезжими по нашим дворам. Ох, и ругали того мужика люди. Бабы, те прямо проклинали его. Но он никого не жалел. Никого не щадил. Забирал все: дома, зерно, продукты, косилки, плуги. Люди, что могли, в лесах закапывали, в глубокие колодцы бросали, чтобы потом достать. Односельчане относились к раскулаченным с жалостью. Бывало, всей деревней плакали, как по покойнику. Никто злорадно не говорил, мол, у нас нет, так и у них пусть не будет. Что в книгах, что в фильмах — все про коллективизацию рассказывают неправду. Надо было послушать тех, кто ее пережил. Для людей это было несчастье! Руки опускались! Как жить дальше? Вот и дядька Гавриил, Царство ему небесное, после этого несчастья уехал. Сказал, что на заработки, жизни лучшей искать. А жена с четырьмя детьми осталась. Спасло их то, что она заговоры всякие знала, дело врачебное ведала. Никому в просьбе не отказывала. За это ее уважили, хлеб, молоко давали. А дядька так ничего и не нашел на заработках. И от этого помер. Больно сильно грустил по семье. Бунтовать из наших — никто не бунтовал. И не думал даже об этом. Ведь власть-то не их была. Власть была тех, кто нас раскулачивал. Подумать только! Могли приехать и любого забрать. Даже не сказать, за что забирают. Был у нас в деревне Лукошкино (я в ней родилась) мужик один. Приехали из города, забрали его. За что? Про что? Никому ни слова! Прошло много лет. Жена его уже и забывать стала. Вернулся через 10 лет. Борода — до колен, и весь больной. Но в первый день к своим не зашел, ночевал у соседей. Мол, жену боялся напугать. Она же мертвым его считала. Прожил он года два и помер. Всем говорил, что очень рад помирать на родной земле, что, мол, хорошо помирать, повидав своих. Так никто до сих пор не знает, где он был, за что сидел, за что били, за что здоровье забрали. О людях, побывавших тогда в лагерях, всегда рассказывали как-то страшно. Те, кто там побывал, никогда о лагерях не рассказывал. У нас говорили, что они боялись из-за этих рассказов опять попасть в НКВД. В жизни у нас только страх и был. Лишь только страх! Всего боялись. Боялись слово лишнее сказать. Боялись частушку спеть. Боялись власти нашей, то есть «органов». Соседи между собой не говорили, а шептались. Боялись, вдруг, кто третий услышит. О власти и словом не заикались. А сейчас вон какие анекдоты да байки рассказывают. И не боятся! …нам жалко было свои продукты колхозу сдавать. Мне было 10–12 лет, я сама их носила. Так самой съесть их хотелось! Но нельзя было. Надо было сдать молоко, яйца, масло. И если их у тебя не было, то покупай в магазине и сдавай. Покупали и сдавали. Ладно бы во время войны на фронт отправляли. Хотя, кто его знает, доходили ли они до фронта. Хорошего было мало, что тут говорить! Много работали. И не могли добровольно перейти на другую работу. Не отпускали. Никаких больничных мы не знали. С папкой твоим ходила уже седьмой мясяц, а меня отправили лес садить. Осень, дождь. Помню, я работала осеменителем. Бык так сильно ударил меня по колену, что стоять не могла. А начальница наша, Галина Ивановна, не отпустила меня даже на денечек отдохнуть, говорила, что за тебя работать некому. Я на производстве в городе не работала. Не знаю, как доставалось рабочим. Но думаю, что они много лучше нас жили. Ведь рабочие работали по графику, получали деньги и карточки. Кусок хлеба всегда был. А я в колхозе стала работать с 12 лет. Разбудят тебя еще до свету, идешь на свеклу и работаешь допоздна. И корку хлеба тебе никто не принесет. Плохо мы жили до 50-х годов… О вождях наших скажу одно: лучше всего нам жилось при Брежневе. А про сегодняшних скажу, что, боюсь, они опять доведут Россию до тех же голодных и злых времен.

На презентации одной из книг составителей данного сборника воспоминаний (Антилиберализм и либерализм в Кузбассе. М., 2003. С. 103) известный в России археолог, академик Мартынов А.И. рассказал собравшимся, как его мать возила в Москву молоко на продажу, покупала на эти деньги масло и сдавало его в качестве налога. Академика поддержал его коллега профессор Кулемзин А.М., рассказавший, как его отец (директор сельской школы) купил в городе ящик масла затем, чтобы его учителя, раскупив его, смогли сдать налог на масло. Это масло тут же поступило в сельский магазин, его раскупили крестьяне, сдали его в качестве налога, масло опять поступило в магазин. И так оно сделало несколько оборотов. Все были удовлетворены: крестьяне отделались от налога, налоговики отчитались за собранные налоги на масло, потребкооперация выполнила план товарооборота, статистики зафиксировали рост покупательной способности крестьян и производства масла. И все это в несколько раз (по количеству оборотов того масла). Так формировались «лукавые цифры» советских отчетов: на бумаге — много, на деле чуть-чуть.

Но это только русские лишь, причем, исключительно за счет еще и чьей-то помощи, выходили из-под налогового бремени подобным образом. В Северной Осетии, например, как сообщала мне моя тетка, зам. Верховного судьи СОАССР Л.В. Овчинникова, осетины на этой «заготовке» деньги делали. И очень немалые. Пользуясь тем, что живут в республике, закупали мясо у населения, например, по 5 руб. за кг, сдавали в магазин. Магазин мясо это продавал уже по 2 руб. за кг. Никто на самом деле этого мяса и в глаза не видел, так как все данные операции производились только на бумаге, а в карманах осетинских дельцов оказывалось по 3 руб. за кг. Понятно, все эти операции производились тысячами тонн. Вот затем нам в глаза большевики и тычут эти несусветные цифири, с пеной у рта отстаивая свое якобы умение вести сельское хозяйство страны. Но все это ложь, а вот вымирающие русские деревни — это уже правда.

Док. 132

N Дед родился в 1931 г. на Западной Украине в небольшой деревне (свое имя и деревню отказался указывать). Рассказ записала Рябова Наталья в 2001 г. (г. Полысаево)

Тогда мы жили под Польшей. Семья у нас была по тем временам небольшая: дед, отец, мать, я и братишка. А раскулачили нас, когда Красная армия в 1939 г. захватила Польшу. Матери было 38 лет, отцу — 40 лет, деду — 60 лет, а братишка новорожденный. Со словом коллективизация у меня неприятная ассоциация. Но если сказать коротко, то это страшная несправедливость, нищета, а главное разлука с любимыми, родными, с родным местом проживания. Я запомнил, как приходили чужие люди и звали нас в колхоз. Многие из жителей деревни туда вступили, а мы не хотели этого делать. И моего деда обвинили в антисоветской агитации. Деревня наша бедной не считалась, и бедняков у нас было немного. В основном это были семьи, оставшиеся без кормильца. Но им все старались помочь. Были и такие, кто просто не желал работать. У них не было земли, и некоторые зарабатывали тем, что работали на других. И отношение к ним было, конечно, негативное. И началось раскулачивание. Приехали чужие люди. Моего отца тогда не было, он был на войне. Мы с дедом были в поле. Дома были лишь мать и братик. Их увезли первыми, а нас только через два месяца. Те два месяца мы жили без ведения о судьбе моей матери и брата. Они оказались в Томске, а мы с дедом в Кемеровской области. Дальнейшую судьбу своей матери я не знаю. Я больше ее так никогда и не увидел. Отец не пришел с войны. А слухи донесли, что брат умер в Сибири. Многие односельчане нас жалели. Но были и такие, которым наше горе было в радость. Куда нас выселяли, нам не говорили. Дали на сборы полчаса. Что успели, то и взяли. В реальной жизни это происходило иначе, чем описывают в книжках. Намного страшнее. Путь от деревни до ссылки был тяжел. Сначала мы ехали на телеге, потом в товарном вагоне. До Сибири мы ехали две недели. Только один раз нас сводили в баню. Кормили хлебом и пустыми щами. Медицинского обслуживания, конечно, не было. На Украине у нас осталось два дома. В одном из них расположился сельсовет. Я не считаю, что до коллективизации наша деревня чем-то отличалась от других. Мы работали, жили, не голодали и не нищенствовали. Можно прямо сказать, что у нас была хорошая жизнь. Мебели мы не знали. Кроме столов, скамеек другого имущества не было. Была корова, два теленка, гуси, утки. Но так было у всех. До начала Второй мировой войны Западная Украина была польской территорией. Германия напала на Польшу с запада 1 сентября 1939 г., а СССР с востока 17 сентября. Это была совместная операция Красной Армии и германского вермахта. В знак победы над Польшей союзники (СССР и Германия) провели во Львове парад своих войск. Коллективизация и война все разгромили. Мы, конечно, протестовали, но про себя. Понимали, что нет смысла сопротивляться, так как против нас были вооруженные люди. После ссылки я долгое время не имел возможности приехать в родную деревню. И лишь в конце 60-х годов я там побывал. Ну и где та хорошая жизнь, о которой трещали, когда в колхоз людей сбивали?! Где высокий уровень благосостояния, льготы для крестьян, различные блага? Не было даже того, что мы имели до коллективизации. А тридцать лет прошло. Колхозными активистами в деревне становились люди, которые смогли приспособиться к новой власти. Отношение к ним было различное. Дружественным его не назовешь. Председателем в нашей деревне стал самый бедный, не имеющий, как говорят, ни кола, ни двора. Ну и как ты думаешь, такой хозяин мог хозяйствовать? Он, как говорят, своей бабой не мог руководить, а здесь целым колхозом. Рабочий день у колхозника был обычный. Вставали рано и работали в мороз и под проливным дождем. Оплата была по трудодням, настоящих денег не видели. На трудодни не проживешь. Приходилось воровать колхозное добро, хотя многие это воровством не считали, так как забирали свое, заработанное, но колхозом не оплаченное. Были случаи, когда арестовывали женщин и даже расстреливали их за несколько колосков, украденных с колхозного поля, чтобы прокормить своих детей. Но друг у друга люди не воровали. Это чистая правда, что замки на дома не вешали. В 30-х годах у нас голода не было, так как тогда мы не входили в СССР, а жили под Польшей. Мы знали, какие страсти с голодом были на Украине, входившей в СССР. Земля одна, природа одна, народ один. У них голод, а у нас, через речку, сытая жизнь. Потому мы колхозов и боялись, когда в 1939 г. и к нам пришла советская власть. Наступившую в колхозе нищету сравнивать было не с чем, так как с таким положением мы ни разу не встречались. Но наша семья эту нищету не испытывала, так как в колхоз не вступила. Таких, как мы, было немало. Но они почти все попали в Сибирь или вовсе сгинули. «Враги народа», конечно же, были в нашей деревне. Иногда забирали совсем невиновного. Основным обвинением была антисоветская пропаганда. Началась война. И не все охотно шли на нее. Многие из жителей нашей деревни перешли на сторону немцев. По слухам, среди них был и мой отец, хотя точно не знаю, спросить не у кого. А мы с дедом и матерью были в Сибири. Почти каждый дом в нашей деревне после войны остался без хозяина. После нее жить лучше не стали. В колхозе были одни женщины и маленькие дети. А работать им приходилось много. Обучались деревенские дети неохотно, так как учеба — это время, а время — это работа, а работа это хлеб. Моя двоюродная сестра пряталась с учебником под кроватью от родителей. Грамотных было мало. Да и я сам четыре года, как и все мои ровесники, учился в первом классе. Были в деревне клубы. Они создавались для того, чтобы просвещать народ. Но большинство туда не ходило. Была еще и церковь. Вот ее все посещали регулярно. Ведь только там можно было успокоиться и отдохнуть. Жизнь моя на новом месте потихоньку налаживалась. Сначала работали на лесоповале. Первое время милиция и военные за нами наблюдали, как наблюдают за заключенными. Потом мы просто у них отмечались. Когда мы стали свободны, я предпочел людей в форме не замечать. Не замечаю их и сегодня. В 55-м году построил свой дом в «кулацком поселке». Наш поселок выглядел лучше всех. Это, наверное, потому, что эти люди любят работу и не боятся ее. Мебель не могли купить в течение долгого времени. Холодильник и телевизор купили, когда уже детям было по 10–15 лет. Машину купил, когда уже родилась вторая внучка. Трудно сейчас найти — кто виноват, кто прав. (Разговаривая с дедушкой, я обратила внимание на его глаза. Они меняли свой цвет. Казалось, воспоминания пугают его. Я думаю, крестьяне чувствовали себя в колхозе и в ссылке, как в «чужих лазаретах», откуда нет выхода живым.)

Док. 133

Зайцева Екатерина Афанасьевна родилась в 1934 г. в г. Мариинске нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Оорджак Аида в 1998 г. (г. Кемерово)

Нашу семью не раскулачивали. А вот дядя, брат моего отца, попал под эту беду. У него в семье было 7 детей. Дом у них был средней величины. Они имели всего лишь одну корову, одну лошадь и небольшой участок земли. Все, что они нажили своим трудом: и хлеб, и инвентарь, и скотину, и дом все у них отобрали. Разве это справедливо? Какие же они были кулаки, когда работали с утра до ночи? Жили они небогато, но и небедно. Как все. Их кулачили на глазах у всей деревни. И стар, и млад смотрели на эту картину. Отец рассказывал, что он тоже стоял в толпе. От злости и безпомощности сжимал кулаки, по щекам катились слезы. Но ничем не мог помочь брату. Ему даже не разрешили войти в дом, собрать для братовой семьи какие-то вещи, попрощаться с братом. Им позволили взять несколько теплых вещей, немного хлеба, котел, чугунок, немного чашек и ложек. Топор они взяли украдкой. Те, кто их кулачил, стояли и строго смотрели, чтобы эти «кулаки» чего лишнего не взяли. А ведь что обидно? Кулачили их свои же, деревенские. Никто не знал, никто не говорил за что их так. Посадили на телегу и увезли в тайгу навсегда. Ох, и реву было! Дети плакали, не понимали, что происходит. Взрослые плакали и причитали. Толпа смотрела на них безпомощно и печально. Все понимали, что безполезно для них что-то делать. Об этой безпомощности отец нам часто рассказывал с горечью. Потом наша семья о тех людях никогда, ничего не слышала. Погибли они, видно, в той тайге. У нас в семье всегда говорили, что до колхозов люди лучше жили. У них все было в достатке: мясо, хлеб, морковь, капуста. Ели досыта. А потом от голода в обморок падали... В колхозе работали весь световой день. Деньги получали в таком малом количестве, что на них прожить было нельзя.

Док. 134

М. Александра Георгиевна родилась в 1935 г. в с. Казинка Ставропольского края. Рассказ записала внучка Манухина Александра в 2002 г.(г. Кемерово)

...в 1933 г. на Кубани был страшный голод, и мои родители тогда потеряли двух детей. Одному было три годика, другому пять. Но об этом я узнала гораздо позже, так как об этом голоде нельзя было говорить. Нельзя было говорить, что он был [даже в архивных документах тех лет (отчеты, справки, постановления и т.п.) слово «голод» не встречается, не говоря уж о периодических изданиях — прим. редакции]. А произошло, как мне рассказала мама, вот что. Началась коллективизация. Крестьяне шли туда неохотно, так как это было им непонятно и страшно. Тогда «красные» отобрали у крестьян скот, выгребли до последней горсточки зерно. Честных тружеников обозвали «саботажниками». Мама рассказала, как пришла ватага «красных» и стала искать спрятанное зерно и продукты. Самый маленький ребенок лежал в колыбельке, прикрепленной к потолку. В его колыбельке и нашли узелок с кукурузой. Кукурузу берегли на весенний сев. Обругали родителей укрывателями. Вот в эту зиму и вымерло 2/3 жителей деревни, в том числе и мои младшие братья. Умерших крестьян свозили на лошадях в одну большую яму на кладбище, хоронили, завернув в дерюги, кое-как присыпав землей. Ранняя весна позволила выжить моим родителям и двум старшим братьям (они ели крапиву и лебеду). И тогда мать предложила отцу идти в колхоз, иначе бы все вымерли. Вот так мои отец и мать стали колхозниками после 1933 г. Деревня наша располагалась в предгорье Кавказа на очень плодородных землях. Она вся утопала в садах. К 1940 г. в ней было организовано 2 колхоза. Причем мама попала в один колхоз, а отец — в другой. В колхозе за работу платили осенью пшеницей, которую распределяли на трудодни. Мама привозила ее на ручной тележке. Это было всего 3–4 мешка. На них не проживешь целый год. Семья жила за счет продуктов, выращенных на своем огороде. Он был по величине 40 соток. Только к началу войны, со слов мамы, мы зажили хорошо [то есть большевики понимали, что ненависть к ним русских людей на оставляемых под оккупацию немцам территориях может им сильно повредить, а потому пресс давления на эти области резко ослабили — совсем другое высказывают сибирские респонденты — там ни о каких игрищах детей нет и намека, а в войну труд был более суровым и еще менее обезпечиваемым продуктами питания, чем до этого момента, а дети трудились все на колхозных полях в любую погоду уже с 6-летнего возраста — А.М.]. Был хлеб, была одежда. Старшие братья ходили в школу. В семье уже была корова, несколько овец, куры. Большим подспорьем были несколько ульев пчел, был мед, который мама могла продать и купить нам одежду. Дети не знали уже голода, они ели свои доморощенные продукты, фрукты из своего сада, мед и росли здоровыми и смышлеными. Во всем помогали родителям вести домашнее хозяйство. Мне нужно было пасти корову, заботиться о топливе для печки, полоть сорняки в огороде. Младшая сестренка следила за порядком в избе. В свободное время играли в подвижные игры догонялки, лапту, прыгали в высоту, соревнуясь, кто выше. Из игрушек у нас был резиновый мячик, который нам привез дедушка по маминой линии. Этот дед жил в г. Армавире, портняжил, пел в церковном хоре, был набожный и интеллигентный. Он умел читать, писать. Родители мои также были грамотные. Они закончили в свое время церковноприходскую школу в селе, оба были набожны, соблюдали библейские заповеди и приучали нас этому. Но это делалось не насильно. По исполнении 14 лет я вступила в комсомол и с мамой пошла в церковь. Об этом стало известно в комсомольской организации. Срочно было созвано комсомольское собрание. Было 3 девочки, как и я, которые были в церкви. Собрание решило нас исключить из комсомола. Я и еще одна девочка заявили, что мы не верим в Бога, а ходим в церковь по воле родителей. А одна упорно твердила, что верит в Бога. Ее исключили из комсомола, а нам дали по выговору. Когда я рассказала об этом маме, то она сказала, что больше в церковь не ходи, а заповеди исполняй, молись Богу дома утром и вечером перед сном, до еды и после еды благодари Бога. Что я и исполняла до той поры, пока не поступила в ВУЗ. По глупости своей посчитала себя уж очень образованной. Приезжая домой, пыталась перевоспитать маму в атеистку. За что мне до сих пор стыдно. Семья наша ела простые крестьянские кушанья каша кукурузная, щи, молочные продукты во всех видах, мед, много фруктов свежих и сухофруктов. Не было только хлеба. Вместо хлеба была густая кукурузная каша. Ее-то и ели вприкуску с другими блюдами. Не было и мяса, конфет и прочих сладостей. Это я увидела уже после поступления в ВУЗ. В магазинах было все, а купить было не на что, так как я училась на свою стипендию. Училась я хорошо, получала стипендию повышенную и мне хватало на все, в том числе на оплату квартиры и подарки младшим сестричкам, когда я приезжала домой на каникулы. Правда, это было 2–3 раза за весь год учебы, так как было много препятствий для поездки домой. В праздники были демонстрации, не ходить на которые было нельзя лишат стипендии. А, следовательно, и учиться будет не на что… В нашем селе не было радио и электричества до 1952 г. [вот она эта пресловутая советская электрификация — А.М.]… Для поступления в вуз сельсовет выдавал абитуриенту паспорт. А так крестьяне были без паспортов, и выехать жить в город из колхоза не имели права. Только потом, много лет спустя, мне стало понятно, почему отец настаивал на нашей учебе, наказывал об этом и маме. Он не хотел такой тяжкой доли своим детям, по сути, рабский труд, без отпуска, без выходных, без оплаты. Чтобы помыть, обстирать детей мама вымаливала выходной день. Для детей это был праздник — дома мама… В 1951 г. нам пришлось продать корову, т.к. ее нечем было кормить, и мама купила мне пальто и сапоги, готовила меня к жизни в городе. А в семье стало совсем худо без коровы, и только благодаря наличию меда нам удавалось жить, одеваться. Были большие налоги на хозяйство, и только пчелы не облагались налогом. Приходилось сдавать на налоги масло, яйца, мясо. Один год придумали налоги на садовые деревья, и тогда деревня вырубила сады, т.к. не было средств на налоги. Но на следующий год этот налог отменили.

Ну не собаки ли на сене эти большевики? Сколько лет потребуется теперь людям, чтобы вновь вырастить уничтоженное по их очередной прихоти дерево? Да не одно дерево, а целые сады, раскинувшиеся на всех необозримых просторах России (в Грузии, понятно, или Армении — никто ничего не вырубал: советские законы всегда были направляемы исключительно против титульной нации страны).

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх