Загадки истории.

2 888 подписчиков

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Патриарх Тушинского вора. Предательское семейство.

Патриарх Тушинского вора. Предательское семейство.«Был один монах, по имени Гришка Отрепьев… Ему было дано приказание ехать в королевство Польское и в большой тайне высмотреть там какого-либо юношу, который возрастом и обличием был бы схож с убитым в Угличе Димитрием, а когда он такого найдет, то убедить его, чтобы он выдал себя за Димитрия и говорил бы, что тогда, когда его собирались убить, преданные люди по соизволению Божию в великой тайне увели его оттуда, а вместо него был убит другой мальчик. Монах Отрепьев… прибыв на польский рубеж, на Борисфен в Белоруссии (которая принадлежит польской короне)… немедля расставил сети и заполучил, наконец, такого, какого ему хотелось, а именно — благородного, храброго юношу, который, как мне поведали знатные поляки, был незаконным сыном бывшего польского короля Стефана Батория. Этого юношу монах научил всему, что было нужно для выполнения замысла. После обстоятельного наставления он дал ему совет: постараться поступить на службу к князю Адаму Вишневецкому, деду Михаила Вишневецкого, короля Польского, потому что тот живет в Белоруссии у самого московитского рубежа, а когда ему это удастся и он как-нибудь потом найдет благоприятный случай, то пусть с печальным видом и грустными словами жалуется на свое злосчастье и откроет князю, что он прямой наследник Московского государства и младший сын прежнего царя Ивана Васильевича и что, когда он был еще ребенком, на его жизнь посягал и хотел его убить Борис Федорович и т.

д. и если бы Бог не помешал этому и не внушил преданным людям тайком увезти его, то и убил бы…

Подученный юноша сделал так, как ему было внушено…

Князь Адам был удивлен и изумлен… он сразу поверил его словам, почтя за правду, что он действительно сын Грозного...» [266] (с. 94–95).

Кстати, во всей этой истории даже более похожим на правду является именно та, которая говорит о неподложности Лжедмитрия. Ведь вполне возможным является попытка воспользоваться масонами живым и здравствующим царевичем.

А почему нет? Ведь по тем временам, когда царствовал пускай и вполне устраивающий масонов безвольный Федор, делами в государстве заправлял совсем не устраивающий заграницу его главный советник — Борис Годунов. Ведь именно в этот момент строится множество крепостей по рубежам возрождающегося очень мощного государства, восстанавливаются и строятся прекрасные оборудованные гатями и многочисленными переходными мостиками дороги. Потому масонам, а уж никак не Борису Годунову, требовалось посеять на будущее некоторую интрижку. В частности, попытаться убедить родственников Дмитрия, в тот момент на самом деле на престол вовсе не претендующего, что его хотят убить.

Все последующее, в случае именно в данном ключе развития событий, более или менее понятно. Здесь никаких противоречий случившемуся нет и в помине.

А пропаганде, что и понятно, было гораздо выгоднее, впоследствии, объявить о том, что никак не настоящего Дмитрия убили в момент московских безпорядков, но лишь Самозванца. Туда-де ему и дорога.

Дмитрием же царевичем был признан труп ритуально убитого жидами ребенка. Такие дети, что было распрекрасно известно Филарету Романову, кому было поручено привезти в Москву останки Дмитрия, тлению не подлежат. Потому одели в специально сшитые для него одежды ритуально замученного жидовскими резниками мальчика, возможно, тоже Дмитрия, засунув в его сжатый кулачок, что характерно именно при обезкровливании организма, орехи, и представили комиссии. Именно от тела этого Дмитрия, судя по дальнейшему, и шли исцеления, зафиксированные у раки мученика.

Но для нас, на самом деле, никакой разницы в личности Самозванца нет. Ведь он все равно был предателем наших святынь псам на поругание, настоящий он царевич или нет. И лучше для него, если бы он был просто безвестным проходимцем поляком, чем подготовленным масонами полномочным наследником правителей Царства, веру которого он столь вероломно предал его лютым врагам.

То есть все вышеописанное начинает походить на заранее спланированный захват в нашей стране власти какой-то тайной организацией, все нити которой ведут в город Острог к князю Константину (Василию) Острожскому. А организация эта — масонский орден «Василия Великого». Потому ее тайный руководитель, слишком явно засветившийся своей деятельностью, именуется часто не Константином, но Василием. То есть магистром этой извечно нам враждебной иноверческой организации.

Потому, совершенно умышленно, поляками нарушаются и все незыблемые обряды Православия.

Ну, во-первых, на иноверках жениться было не то что не принято, но и не возможно. Самозванец же:

«…взял себе в жены из великой Литовской земли лютеранку их басурманской веры, так же, как и он, наученную злу и колдовской премудрости» [443] (с. 54).

А вот, во-вторых, каким кощунством он знаменует эту свою собачью свадьбу:

«И тот окаянный законопреступник женился… в четверг… накануне пятницы» (там же).

Тогда как:

«По русскому обычаю не венчались накануне постных дней…» [130] (с. 320).

И все потому, что у нас в пятницу утром проводится Литургия. Потому-то и венчание с четверга на пятницу Русской Церковью категорически запрещено.

Мало того. Вот почему нельзя венчаться в ночь, переходящую с языческого дня Перуна, четверга, на пятницу:

«…пятницу… язычники посвящали Венере» [427] (с. 189).

Так что москвичи, прекрасно знающие языческие обычаи, так как басурмане в Москве традиционно селились возле Поганых Луж (Чистых Прудов), где и исполняли свои языческие обычаи на виду у московских горожан, от такого разгула неуважения к их верованиям со стороны ввалившейся в их дом иноземщины были просто в шоке.

Кстати, даже сами иноземцы таковому повороту событий не потворствовали. О чем и сообщает очевидец событий польский священник иезуит Ян Велевицкий:

«…многие католики польские чрезвычайно удивились этому и не одобрили» [462] (с. 223).

Но самозванец:

«…не хотел оказывать уважения к обычаям. С приездом Марины Дмитрием чересчур овладело польское легкомыслие» [130] (с. 320).

Но то не было обыкновенным легкомыслием. Вот как немец Матвей Шаум, служивший в те времена в шведском войске, характеризует Лжедмитрия I:

«Гришка был скор, хитр и чернокнижник…» [433] (с. 8).

А именно чернокнижники, то есть масоны, в тот момент и захватили нашу страну. А потому не просто куражились над нашими законами, но, судя по вполне естественному риску быть обличенными в сатанизме, исполняли какой-то для данного действа уж очень им в тот момент столь необходимый их священнический обряд. Да, языческий. И, судя по надписи в Ипатьевском доме, расшифрованной Г.С. Гриневичем (см. [616]), это священнодейство, ими кощунственно произведенное в самой цитадели Русского Православия, относится к их божеству Ваалу — хананейскому богу нечистот и нечистой силы. Ведь именно это божество, Ваал-Перун, и имеет главным днем своего торжества именно четверг. Причем кощунственное это «бракосочетание», связанное также и с празднованием ночного пятничного божества разврата, Венеры, думается, было произведено влезшими на Русский трон масонами очень не случайно. Ведь они считали себя победителями, а потому этой сатанинской символикой и стремились закрепить за собой уже полученную над страной власть.

Причем, свою явную причастность к масонству самозванец демонстрирует и еще куда как более нахально, используя полное незнание русскими людьми всех тонкостей их вероисповеднической атрибутики, высылая к свадьбе своей польской невесте драгоценности, в числе которых означены:

«От царя: драгоценное украшение Нептуна, которое оценено
в 60 000... Портрет богини Дианы, сидящей на золотом олене... Серебряный пеликан, достающий свое сердце для птенцов» [447] (с. 33).

Вот еще дополнение к выше перечисленному. В описании встречи Самозванцем своей невесты и тестя польским дворянином Мартыном Стадницким, сопровождавшим Мнишков в составе свадебного картежа в Москву, находим следующие подробности масонской атрибутики, нахально выставленной Лжедмитрием:

«В столовой, где обедал царь, стоял высокий, до потолка, буфетный шкап из чистого золота. Там были львы, драконы, единороги, олени, грифоны, ящерицы, лошади и иные животные, большие бокалы, все из чистого золота. По ту сторону буфета стоял большой серебряной чан, в нем золотая Диана с нимфами, Актеон, превращенный в оленя держащий лук и стрелы, на нем охотничий рожок; все из золота... Тут были боги: золотой Юпитер, сидящий на серебряном орле, серебряный Сатурн, Марс, Меркурий, золотой Нептун на серебряных китах, Венера, Юнона, золотая Паллада, Вулкан с циклопами из серебра, золотой Аполлон с серебряными музами, Кентавр, Геркулес, Вакх, золотые сатиры. Все эти фигуры держали в руках мехи с вином, чаши, бокалы, кружки, возливальники, кубки, разные раковины для питья…» [455] (с. 234–235).

Все это, как распрекрасно известно, масонская символика. День же, символически избранный этим лжецарем для бракосочетания, аккурат и является днем Нептуна. Ведь именно его функцию, то есть функцию Водяного, выполняет Перун. И единовременное приведение в действие всех перечисленных условностей говорит лишь о том, что Самозванец в своих планах был вовсе не одинок, но на трон его тянула очень серьезная организация.

И вот еще очень странная фраза проскакивает у немца Шаума, явно обличающая причастность к единой организации всех лиц, подготовивших воцарение Лжедмитрия. Воевода Адам Вишневецкий:

«…отослал Гришку к воеводе и советнику в Польше, Острове, воеводе Сендомирскому. Тут-то наш молодой ученик нашел прямого своего наставника (В переводе — мастера — прим. редакции). Они тотчас поняли друг друга, ибо оба были чернокнижники» [433] (с. 9).

То есть масоны.

Причем, здесь, как это ни странно, объединены в одно целое владелец Острова и воевода Сандомирский. То есть Константин-Василий Острожский и Юрий Мнишек. Причем, именно Юрий, как сообщает Шаум, и участвовал в самом еще первом неудачном походе на Россию Самозванца. И когда их польско-казацкому воинству настучали по зубам:

«…воевода Острова должен был возвратиться в Польшу для получения денег и набора войска, а с ним ушло домой до 2 000 поляков» [433] (с. 10).

А вот уточнение нашего недоумения:

«Но Острова, воевода Сендомирский, так с Гришкою уговорился, что коль скоро сей получит Великое Княжество, то возьмет за себя дочь первого» [433] (с. 12).

То есть, не просто наставником над молодым масоном в ученическом звании, но мастером, поименован все-таки сам воевода Сендомирский — Юрий Мнишек. Однако он же является и воеводой Острова. То есть исполняющим роль какой-то странной темной связи с владениями воевод Острожских, где столь всегда любили привечать иноверцев и самозванцев. И где сам Гришка и получил первоначальный свой приют у какого-то сказочно богатого маршалка — то ли Василия, то ли Константина, а то ли, что выясняется, самого Юрия Мнишека — мастера масонской ложи Василия Великого. К той самой ложе, что здесь самое удивительное, к которой чуть ни столетием позже будет принадлежать и Симеон Полоцкий — наставник уже иного царя — Федора Алексеевича Романова. То есть змеиное это логово и через столетие останется все на том же своем месте — в Острове. Там, где именно 2 000 бездельников зачем-то откармливал на свои собственные деньги сказочно богатый этот самый маршалок земли Волынской — то ли Константин, а то ли, что теперь выясняется более точно из рукописи мало известного автора, немца Матвея Шаума, польский магнат Юрий Мнишек. Причем, замену маршалка Острожского Мнишеком предполагает и повествование пребывавшего в то время в Польше итальянца Александра Чилли. Он, очевидец тех событий, проживавший с 1695 по 1617 гг. при дворе Сигизмунда, сообщает, что Самозванец:

«…в первый раз открыл себя в доме сендомирского воеводы Николая Мнишка» [451] (с. 400).

Что и в очередной раз укрепляет связку: Константин-Василий Острожский ­— Юрий-Николай Мнишек. Однако ж и еще вот какие подробности о происходящих в ту пору событиях всплывают с уст все того же итальянца:

«Разговаривая с ним в продолжение многих дней и недель и рассуждая со своими приближенными о делах в Московии, о своих притязаниях на престол, о правлении покойного отца и нового государя, он убедил не только воеводу, но и всех тех, которые слушали его, в том, что он настоящий сын Bacилия Великого» (там же).

И если поименование Юрия Мнишека Николаем как-то еще можно списать за счет не свежести описываемых автором солидного трактата воспоминаний, то уж забывчивость по части имени Грозного Царя здесь просто недопустима. То есть прослеживается вскрытие происходивших некогда событий без участия подбивающей все под общий масонами запланированный знаменатель цензуры. Причем, несколько раскрывается странность поименования организации масонов города Острова орденом Василия Великого. Что за тайна скрывается за рассмотренной нами вроде бы как ошибкой человека, в иностранном государстве в течение двух десятилетий занимающего какой-то очень высокий и ответственный пост?

Здесь многое пока, за недостатком сведений, остается непонятным. Но роль масонства во всей этой истории вырисовывается все более отчетливо.

В том числе и потому, что ведь и вернулся этот таинственный покровитель Лжедмитрия обратно в Польшу, когда Самозванцу, им и привеченному столь по-матерински, дали, как следует, по зубам. И он, этот мастер масонского ордена Василия Великого, Острожский-Мнишек, вернулся назад все с той же сворой из 2 000 чел., которую так привычно содержал «на свой счет». И не где-нибудь, но все в том же Острове, где один из праздно живущих на его хлебах некий Богдан, съедал за завтраком жареного молочного поросенка, гуся, двух каплунов и т.д., после чего требовал добавки.

Так что окружение Самозванца составляли масоны. А потому Лжедмитрий, не видя своим кощунствам и малой попытки отпора от давно разложенного все тем же масонством нашего придворного боярства, стал кощунствовать над Русской верой ничуть не менее Петра, столетием позже сменившего Самозванца в этом же качестве. Ведь даже свою невесту Лжедмитрий в Православие крестить не обязал, но венчался на некрещеной басурманке. Что могло сойти с рук только лишь для тех:

«…которые, отрешась от строгих взглядов, были снисходительны к иноверию; но в глазах таких, для которых католики были в равной степени погаными, как жиды и язычники, это было оскорбление святыни» [130] (с. 320).

Однако ж боярство тех времен, что нами обнаруживается все отчетливее, словно свинья в грязи было сверху донизу перемазано масонством. Потому-то самозванец не почел за риск столь неслыханно нахально совершить у всех на глазах именно масонский ритуал, который у знати, окружающей его, не обязан был вызвать какого-либо осуждения.

А потому смерть самозванца, думается, была связана вовсе не с перевыполнением поставленной ему масонами программы, но с ее недовыполнением. Причем, по данному вопросу виновниками его смерти являются польские паны. И именно те, которые в готовящихся в масонских тиглях кулуарных замыслах не разбирались и разбираться не собирались. Они тупо требовали от Лжедмитрия Псков и Смоленск, которые были обещаны в обмен на воцарение, но полякам так пока все еще и не отдаваемые. Да и со введением в Москве латинства чувствовалось, как им казалось, какое-то непростительное промедление. Что и стоило Лжедмитрию в конечном итоге жизни.

Но даже случившаяся неожиданная смерть самозванца этих далеко идущих планов закулисы отнюдь не нарушила. Ведь стоящая во главе заговора личность не только не растеряла после его смерти преподаренных с царствующего плеча авантюриста священнический регалий — практически Московской митрополии, но и упрочила свои позиции при появлении в Москве и второго по счету самозванца:

«…Патриархом Филарета впервые назначил “Лжедмитрий II”, и 1608–1610 гг. Филарет провел при нем, в его Тушинском лагере. Филарет стоял практически за всеми заговорами при российском дворе, включая “неожиданную” смерть Годунова, которая носила явные признаки отравления сулемой, и последующий стремительный государственный переворот и уничтожение рода Годуновых. Еще одной жертвой отравления стал в 1610 г. талантливый полководец М. Скопин-Шуйский, успешно возглавлявший борьбу с поляками.

Все то время, когда в России шла борьба с польской интервенцией, Филарет находился в стане врага — у короля Сигизмунда III. Об этом официальная история дома Романовых говорит уклончиво: “возглавил вместе с В. Голицыным великое посольство в Польшу в 1610 г. и был задержан в плену”, умалчивая при этом, что официальной целью “великого посольства” было приглашение на царство польского королевича Владислава.

Филарет умело сыграл и на тщеславии и Голицына, и Сигизмунда. Последний в 1911 г. даже сам пожелал занять русский трон, но испугался гнева Папы, поскольку Филарет выдвигал условием принятие православной веры» [40] (с. 91–92).

Но потому, очень похоже, и выдвигал, что знал главное: сесть Польскому королю сразу на два трона было ну ни под каким соусом невозможно. Для этого требовалось Россию сначала завоевать, а он целых два года безуспешно тужился взять лишь одну из ее крепостей — Смоленск.

«При этом Филарет, естественно, скрывал свои претензии на трон, а подчеркивал, что основной русский претендент — князь Голицын — находится тут же, в заложниках.

Именно Филарет фактически руководил созывом и проведением Земского собора 1613 г., на котором в результате избрали на царство его сына Михаила. В 1619 г. Филарет с колоссальным триумфом вернулся из Польши в Москву, а “основной претендент” Голицын… умер» [40] (с. 92).

И если сам Филарет, что и правильно подчеркивал, на русский трон не имел вообще никаких династических прав, то вот кто на него не только претендовал, но и обязан был этот трон занять:

«…два самых знатных рода — князья Долгорукие и Голицыны» [128] (с. 32).

И очень неспроста. Ведь они были:

«несравненно знатнее Романовых…» [128] (с. 32).

И если Голицыны вели свое происхождение от литовского князя Гедимина, то:

«Долгорукие вели свое происхождение от Рюрика и от основателя Москвы Юрия Долгорукова…» [128] (с. 32).

Однако ж всех их ставленник тайной секты оставил не у дел:

«До своей смерти в 1633 г. Филарет был первым реальным самодержцем России. Таким образом, Филарет как политик переиграл и русских, и иноземных претендентов на российский трон и в конце концов оказался обладателем наследства Ивана Грозного, борьба за которое велась с 1584 года…» [40] (с. 92).

И здесь нет ничего удивительного: очень похоже, что именно Филарет и являлся резидентом масонского ордена «Василия Великого» в России. Потому именно он подготавливает и засылает в Острог к воеводе киевскому, судя по всему, — магистру ордена, «претендента», снабженного полномочиями для проведения государственного переворота в России. А обратная связь заметна и невооруженным глазом, когда заговор удается и состоявшийся Лжедмитрий (или сам «претендент», или подготовленный «претендентом» сын Батория) получает бразды правления страной. И доказывается эта преступная связь лишь еще тем простым фактом, что его патрон тут же, по воцарении самозванца, из простых монахов взлетает в сан митрополита одной из самых важных кафедр. Мало того, при упразднении Московской митрополии принимает на себя обязанности митрополита еще и Московского. Причем, в обход стороной всех порядков Древней Руси, назначается на этот пост не священством, но волевым решением монарха.

Но то было только начало карьеры главы клана Романовых. На вершину карьеры Филарета возносит еще и второй Лжедмитрий, бывший до этого, судя по всему, где-то в запасе. И пусть к первому Лжедмитрию он, казалось бы, не имел никакого отношения, но, однако ж, слишком явно принадлежал к единой с первым претендентом организации. Что легко подтверждается выполнением новым претендентом старых инструкций, полученных в свое время еще незадачливым его на троне предшественником. И тут следует лишь попытаться вообразить, какие несусветные средства были брошены масонством для поддержания ну совершенно чудовищно фальшивой версии о некоем «спасении» от смерти только что на глазах у всех убиенного толпой Лжедмитрия! Ведь сколько здесь требовалось подкупить (или убить) многочисленных свидетелей этой смерти. А сколько требовалось запустить по стране лжесвидетелей, слишком сильно рискующих своею головой?

Средства на это предприятие должны были пойти просто колоссальные. На такое может отважиться лишь организация, распоряжающаяся сокровищами тамплиеров. То есть именно та самая, во главе которой впоследствии засвечивается некий потомок раввинов, совершенно безродный по любым меркам, основатель династии банкиров с мировым именем, Лионель Ротшильд.

Но вот воцаряется Лжедмитрий II. Причем даже своею национальностью он не слишком-то и походит на титульную нацию в России:

«…некоторые утверждали даже, что он был из жидов» [269] (с. 6).

Так что даже сам национальный вопрос о принадлежности Лжедмитрия II, к запрещенному в то время к въезду в нашу страну самому подлому из всех иных народонаселению, для именитого боярства никакого значения не имел. Удивительно?

Так ведь сказано же, что самозванцы друг на друга не были вообще ничем хоть самым малым похожи.

И что же мы замечаем?

Отношение к Филарету нисколько не меняется: новый ставленник ордена «Василия Великого» на русском троне вручает Филарету всю полноту церковной власти, что, судя по всему, было запланировано задолго до этого столь странного и ни при каких иных обстоятельствах совершенно невозможного инцидента.

Но вот и второго Лжедмитрия постигает злая участь первого. Куда держит путь обласканный лжецарями лжепастор?

В альма матер на тот день масонской ложи «Василия Великого»: во враждебное нам государство — Польско-Литовское. Но это оно нам враждебно, а ему как раз-таки и вовсе нет. Что, в конце концов, и выясняется, когда, управляя из-за границы, ему прекрасно удается собрать и провести собор, где некий такой «глас народа» почему-то останавливается именно на его родном сыне, что подливает масла в огонь всех уже упомянутых странностей.

И вот тут очень интересную особенность семейства Романовых — постоянно присутствовать в лагере врагов — мы находим даже у Костомарова, чьи симпатии к Лжедмитриям и лжепатриархам сомнению не подлежат:

«24 октября поляки отворили кремлевские ворота, выходящие на Неглинную (ныне Троицкие); прежде всего выпустили русских людей, бояр, дворян, купцов, сидевших в осаде» [130] (с. 374).

Укрывшихся, заметим, аккурат именно от нас и спрятавшись за стены под защитою наших врагов поляков.

«Казаки тотчас закричали: “Надобно убить этих изменников, а животы поделить на войско!”» [130] (с. 374).

И вот кого обнаруживаем среди этих изменников, которых, как считали осаждавшие Кремль войска князя Пожарского, надобно убить. Как известно, посольство для призвания на трон Романовых отправилось в Кострому. Почему в Кострому? Потому что:

«Мать и сын удалились туда после освобождения из кремлевской осады» [130] (с. 376).

Вот еще свидетельство об этой измене:

«“Интересно, что во время сдачи осажденного польского гарнизона, которая происходила 27 октября (ст.с.) 1612 года, князь Пожарский принимал шедших из Кремля вместе с поляками и русских бояр, среди которых были Федор Мстиславский, Иван Романов, его племянник Михаил (будущий царь) с матушкой — инокиней Марфой и др.” [488] (с. 105).

Конечно, с позиций современных нам представляется это предательством со стороны первых Романовых» [477] (с. 212).

То есть именно во вражеском лагере нашли себе приют члены семейства Романовых. И они, вместе со всеми иными в стане врага проживающими боярами, были поименованы изменниками, которых, за их измену, буйные казаки даже собирались убить.

Кстати, ведь и было за что убивать. Ведь именно по их совету поляки сожгли Москву. О чем свидетельствует и Маскевич:

«Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться» [428] (с. 66).

Неприятелем же здесь для поляков и бояр изменников, в числе которых был и юный Миша Романов, будущий боярский царь, и родной брат Филарета Романова — Иван, являлись вступившие в единоборство с иноземными захватчиками москвичи. Семья же Романовых, что отмечается, аккурат и входила в число этих самых упомянутых Маскевичем доброжелательных полякам бояр, подбивших врагов на сожжение Москвы.

То есть и не только сам Филарет постоянно числится среди Лжедмитриев или поляков, но и его семейство постоянно находится в стане врага. Мало того, именно эта враждующая с русским человеком фронда, в которую входил и родной его брат, Иван, советует полякам сжечь Москву. Так что даже гибель столицы лежит в том числе, вместе и с иными изменниками боярами, и на этом масонском семействе.

Библиографию см.:СЛОВО. Серия3. Кн. 3. «Древлеправославие» от Филарета http://www.proza.ru/2017/05/10/1688

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх