Загадки истории.

2 888 подписчиков

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Крестьянская Голгофа. Коллективизация. Документальные свидетельства очевидцев 74-81.

Крестьянская Голгофа. Коллективизация. Документальные свидетельства очевидцев 74-81.

…время моей жизни я могу назвать нищетой, разрухой, голодом. Деревня разрушена и разграблена коллективизацией, стала в запустении. Надо много сил и времени для ее восстановления.

Советский Союз другим странам помогал, а мы сами голые да босые ходили и вечно голодные. Зачем спрашивается? Проклятие какое-то над страной!

Колхозники-то на власть понадеялись. Все свое добро ей отдали. Думали, лучше будет. А стало совсем худо. Мы своим соседям-колхозникам то картошечку, то горбушку хлеба носили. Сильно голодно они жили. Сильно! Но на власть никто не жаловался. Все работали. Думали, что пройдут трудные времена и всем станет хорошо, заживут люди. Не дождались.

Док. 74

Распопова (Аксенова) Евдокия Павловна родилась в 1922 г. в с. Ариничево нынешнего Ленинск-Кузнецкого района Кемеровской области. Рассказ записала Тюпина Наталья в 1999 г. (п. Абашево)

…в 1933 г. голод был... Люди тогда лебеду ели. В 1937 г. еще хуже получилось. Ночью приедут на «черном вороне» и заберут человека. Вся деревня знала, что он ни при чем. Это я хорошо помню. Большая уже была. Никакие это были не враги народа. Посмотришь — ни богатый, ни тунеядец, ни вымогатель, честный колхозник. А оказывались врагами народа.

За что их так, спрашивается? А я так думаю: некоторые люди хотели выслужиться, вот и доносили [план убийств, о чем говорят оставшиеся об этих массовых преступлениях большевиков документы, поступал сверху, и если он не выполнялся, «черный воронок» забирал посмевших ослушаться режиму комиссаров на местах — и тогда расстреливали их самих — А.М.]. Говорю сейчас об этом и невольно боюсь. Тем более что ты записываешь на магнитофон. Может, не надо?.. Каждый жил за счет своего хозяйства. Но на них все время какие-то ограничения были. Например, коровушку держишь, а теленочка не смей. Столько-то овечек есть, больше — нельзя. А в городе еще хуже было. У моей сестры семья большая была. У них поросенок был. Но держали они его в погребе. Чтобы никто о нем не знал и не наказал их. Когда война началась, мужиков на фронт забрали. Тогда, мне кажется, никого не спрашивали, хочешь не хочешь. Наверное, желания особого у них не было. Но никто и не отказывался. Из двух моих братьев один не вернулся, а один всю войну на «катюше» провоевал. Многие-многие-многие не вернулись. Где-то сразу после войны нам облегчение вышло. А потом опять все зажали. Займы были. Ой-ой-ой! Какие займы были большие! Налоги в войну и после войны страшные были. Молоко сдай, овчину сдай, яйца, масло. Трудно людям жилось. Чересчур трудно жили! Есть-то нечего было. Люди пойдут в поле, соберут колоски. А их плетьми гоняли, судили [вот в какую эпоху в России был рабовладельческий строй — А.М.]. Трудно людям жилось... хорошо живет тот, кто ворует… ты спрашиваешь, через сколько лет после свадьбы мы с мужем купили мебель. Так всю жизнь и прожили без нее. Что бедно, то бедно жили. По чуть-чуть скапливали и что-то покупали. Но у других и того хуже было. В годы нынешних реформ для нас жизнь никак не изменилась. Хорошо хоть пенсию стали давать вовремя! А то ведь задержки были по три-четыре месяца. Как жить? Тебе вот интересно, почему деревня до сих пор не может выбраться из нищеты. Ты, Наташа, поди, думаешь — сами люди виноваты? Но я отвечу: правительство. Оно не дает жить людям. Правительство не может устроить так, чтобы человек мог жить и работать нормально. Знаешь что? Ты бы не писала эти слова.

На XIV съезде партии в 1925 году секретарь Центральной контрольной комиссии С. Гусев имел все основания заявить: «…Ленин нас когда-то учил, что каждый член партии должен быть агентом ЧК, т.е. смотреть и доносить… Если мы от чего-либо страдаем, то это не от доносительства, а от недоносительства… Можно быть прекрасными друзьями, но раз мы начинаем расходиться в политике, мы вынуждены не только рвать нашу дружбу, но идти дальше — идти на доносительство». А доносчики получали 25% от изъятого.

Док. 75

Лушина Прасковья Алексеевна родилась в 1922 г. в д. Пашково Яшкинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Петренко Надежда в 2001 г.

Кроме меня в семье было пятеро ребятишек: три сестры и два брата. Я родилась четвертой, назвали меня в честь тети. Жили дружно. Играли все вместе, хотя игрушек почти никаких не было, кроме тех, что вырезал из дощечек отец. Мебели в доме было совсем немного, все самодельное: стол, стул, кровати и шкаф. Мама ткала холсты, шила белье, одежду, которая передавалась от старших сестер, братьев. Обувались в лапти. Ели немного, но не голодали. Сажали картошку, сеяли овес, рожь, разные овощи. Всегда любили есть мамин ржаной хлеб с молоком. До сих пор эта еда для меня — лакомство. По праздникам готовили мясо... С колхозами все больше стало появляться обедневших семей. Многие люди были просто вынуждены идти в колхозы, так как боялись раскулачивания. Отнимали все: животных, утварь, запасы. Некоторые специально прятали, скрывали свое имущество. Сбегали из деревни, хотя никто не хотел покидать свой родной дом. Были и такие, которые нарочно докладывали начальству об излишках соседа. Таких людей власть чтила, уважала, ставила в пример остальным. Иногда в деревне возникали слухи о возможном восстании, несогласии с порядками. Всегда находился такой человек, который агитировал крестьян. Но люди были в страхе, опасались, что отнимут последнее. Колхозы, тем временем, разрастались. Разными способами: угрозой, насилием — людей вовлекали туда. Работать было очень сложно, безконечные запреты, суровый распорядок дня. Невыполнение нормы, непослушание, опоздание жестоко карались. В семьях не хватало еды, люди были вынуждены воровать колхозное, но это не считалось преступлением, так как люди брали то, что у них когда-то отняли или то, что они заработали сами. В колхозе работали за трудодни, на которые получали минимум продуктов. Паспортов нам не выдавали, наверное, чтобы не сбежали из колхоза. Это время моей жизни я могу назвать нищетой, разрухой, голодом. Деревня разрушена и разграблена коллективизацией, стала в запустении. Надо много сил и времени для ее восстановления.

Док. 76 Баянова Евдокия Владимировна родилась в 1923 г. в д. Подъяково Щегловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал Лопатин Леонид в 1999 г. (спецэкспедиция фонда «Исторические исследования»), (д. Подъяково)

До колхозов у нас была своя пашня, где сеяли пшено, гречку, овес. Мы тогда хорошо жили! У нас был большой амбар. Так он всегда полон был. Мы не были богачами, были и справнее хозяйства. Только коллективизация разорила и нас, и их. До колхозов, бывало, отец летом на себя поработает, все заготовит, а зимой пьет, гуляет. Он у нас трудолюбивый был, кадушки хорошие делал. Помню, продаст на базаре кадки, приедет домой, ставит четверть самогона на стол. Половину выпивает и засыпает. Проснется, вторую часть выпьет, опять заснет. А потом за работу. Тогда в каждом доме самогон делали. Мужики любили выпить, но и поработать тоже. Как поработал, так и погулял. Когда началась коллективизация, хорошая жизнь закончилась. Амбар наш стал пустовать. Отец все продал и вступил в колхоз в 1931 г. Он говорил, что все равно отберут, да еще сошлют на Север. Которые из деревенских не вступали в колхоз, у тех отбирали нажитое и ссылали. Хоть богатый, хоть бедный — значения не имело. Главное, что в колхоз не вступили. Так мою сестру с мужем сослали… Наша мама работала в колхозной огородной бригаде. Очень уставала. Я с десяти лет помогала ей поливать. Каждой колхознице в бригаде надо было полить примерно 30 соток огурцов. А воду носили на коромыслах из речки — тоже не ближний свет. Идешь, где подъем, где спуск. Не бабья это работа ведра таскать в такую даль… А с 14 лет я на лесозаготовки поехала. На колхоз давалось задание по заготовке леса, и каждая колхозная семья обязана была кого-то отправить работать на лесозаготовках. Лес готовили для государства или еще для кого, не знаю. В мае начинался лесосплав и по месяцу, а когда и больше, жили на лесосплаве. Не ездить на лесозаготовки было нельзя. За это судили. Раньше за любой невыход на работу судили. Судили и за то, что мало трудодней выработал на лесозаготовках. А их надо было иметь не меньше 120 в год. Судили за это даже после войны. У меня тогда уже было двое ребятишек 5 лет и 8 месяцев. Их оставить не с кем, ясли закрыли. Так меня чуть не посадили, уже и повестку прислали на суд. Так, спасибо, секретарь сельсовета дала мне справку, что у меня двое детей. Мне пришлось эти трудодни вырабатывать уже в поле. Я уходила на работу, а ребятишек закрывала на замок. На пятилетнюю дочку оставляла восьмимесячного сына. Пока на работе — сердце не на месте. Кроме лесосплава и работы в поле мы еще строили дорогу на Барзас. И ничего за это не получали. Кажется, не получал за нашу работу в лесу и на дороге и колхоз. Мы работали на государство безплатно. Нам ставили палочку трудодень. А на этот трудодень должны были давать зерно. Считалось, что кто больше заработает трудодней, тот больше и зерна получит. А на самом деле, все получали по чуть-чуть. И по полученным продуктам не особенно было заметно, как ты работал. Хорошо, что еще сам ничего не должен оставался колхозу или государству! А то, бывали случаи, люди работали, работали, а с них за что-то высчитывали, и они оставались ни с чем… Урожайность зависела от председателя. Хороший председатель — хороший урожай, плохой председатель — плохой урожай. Куда они хлеба сплавляли, мы, дураки-колхозники, ничего не знали. Может, государству сдавали, может, продавали, а может, еще куда девали, не знаю. У нас председатели очень часто менялись. Председатель год-два побудет, наживется и уедет. Потом другого присылают. Один председатель у нас толковый был. Он после уборки норму хлеба сдал государству, а остальное — раздал людям по трудодням. Так его, бедненького, посадили… В то время был «Закон о колосках», сажали по нему страшно. Мама моя в 70 лет на плейтоне работала, принесла отходы домой, ей за это дали год отработки. Ее напарницу отправили в Кемерово на годичный срок. Колхозникам пенсии не было никакой. Мама прожила 105 лет, ей стали выплачивать по 8 рублей уже в конце жизни, хотя она осталась одна без мужа в 40 лет и подняла нас. Налоги у нас были огромными. С одной овцы две шкуры сдать нужно было, потому, что она ягненка приносила. Яйца, мясо, молоко — все нужно было сдать. Чтобы никто не знал, что я держу овечку, я выпасала ее тайком ночью, а днем прятала в стайке. Днем намотаешься, устанешь, а ночью еще и овечку пасешь. После смерти Сталина Маленков такие налоги убрал. Мы сразу задышали легче — овечек, поросят завели. Сталин с Берией такое в стране творили, что невозможно! Насмерть людей уничтожали. У нас многие так считают... Советский Союз другим странам помогал, а мы сами голые да босые ходили и вечно голодные. Зачем спрашивается? Проклятие какое-то над страной!

«До этого разъяснения составители сборника не могли понять изыска советской налоговой системы о взимании налога с одной овцы в виде двух шкур. Думали, что крестьяне так говорили для “красного словца”» [532] (с. 277).

Док. 77

Голубева Анна Антоновна родилась в 1922 г. в д. Карабинке на Алтае. В 1927 г. перехали в д. Чешник Таштагольского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Клокова Наталья в 1999 г. (п. Кузедеево)

Во время гражданской войны власть в деревне, рассказывали, была то белая, то красная. А хорошего мы не видели ни от той, ни от другой. Прискачут белые, выведут десяток мужиков и для острастки расстреляют. А на другой день красные приезжают и опять бить мужиков начинают. Однажды белые уехали, а тут снова красные нагрянули. А в церкви списки лежали, в которых было записано, кто белым помогал. Если бы те списки красным достались, много народу бы побили. Мой дед тогда церковным старостой был. Он те бумаги выкрал и сжег. Приехали мы в Кузбасс. Дом был небольшой, всего одна комната. Печка стояла да палати, где мы и спали. Ни одежды, ни хорошей еды у нас никогда не было. Корова была, огород. Но ни молока, ни мяса мы не видели. Все сдавали в налог. Родители не вступали в колхоз. Жили единоличниками, вот нас налогами и давили. Но те, кто в колхозе был, жили еще хуже, чем мы. Когда их в колхоз заманивали, много им обещали. Они и отдали последнюю скотину. Она у них стала общая, а, значит, без хозяина. Подохла вся! За работу в колхозе им на трудодни давали чуть-чуть хлеба, да немного картошки. Вот и жили впроголодь. Мы, единоличники, как-никак, а все же получше их жили. И мы, и они работали с утра до ночи. Но мы все церковные праздники соблюдали. У деда красная рубаха была. Как какой праздник наступал, он ту рубаху надевал и выходил на крыльцо. Люди идут, видят, дед Семен сидит в красной рубахе. Значит, праздник какой-то пришел. У колхозников таких праздников не было. Кулаков в нашей деревне не было. Не раскулачивали. С детьми из нашей деревни куда-то не угоняли. Но в тридцать седьмом году некоторых наших деревенских все же забрали. У мужа моего (я за него уже после войны вышла) отца и брата Виктора забрали. Просто пришли ночью, постучались, да и увезли их. А куда? За что? До сих пор никто не знает. А ведь они много хорошего для людей сделали. Виктор, например, жил в Атаманово. Школы у них не было. А он взял и построил ее. Сам построил. До сих пор эта школа там стоит. А его забрали и сгубили. Александра, мужа моего, из-за них даже в армию не взяли. И на фронте он не был. Боялись дать оружие родственнику врагов народа. Его заставили КМК строить. Он его строил по пояс в ледяной воде. Из-за этого потом всю жизнь болел. А в 1991 г. его паралич разбил, ноги отнялись. С тех пор он не ходит. Деревня наша, что до колхозов бедная была, что и после них — лучше не стала. А вот бедняков куда больше появилось. Колхозники-то на власть понадеялись. Все свое добро ей отдали. Думали, лучше будет. А стало совсем худо. Мы своим соседям-колхозникам то картошечку, то горбушку хлеба носили. Сильно голодно они жили. Сильно! Но на власть никто не жаловался. Все работали. Думали, что пройдут трудные времена и всем станет хорошо, заживут люди. Не дождались. Школы в нашей деревне не было. Мы с братьями ходили учиться за тридцать километров в соседнюю деревню. Соберет нам мать картошки, и пойдем мы в воскресенье на всю неделю. Снимали мы там угол в одной семье. Их самих шестеро было, да нас с братьями трое. Так нас девять человек в одной избе и жили. Спали на палатях, ели с хозяевами из одной чашки. Тарелок и даже ложек на всех не было. В школе учителей было совсем мало. Я хорошо закончила семь классов. Позвала меня учительница и говорит: «Оставайся, Аня, у нас! Учительницей будешь». Так и стала учительницей. Хотя самой тогда и 16 лет не было. Учила детей письму, математике. А на каникулах и летом сама ездила учиться в Сталинск. И учить и учиться было трудно. Ни ручек, ни чернил, ни тетрадок не было. Линовали газеты. Чернила делали из свеклы. Вся писанина, конечно, расплывалась по газете. Как проверить, не знаешь. Дети всегда голодными были. Одежонки на них — никакой. Помню, учился у меня мальчонка. Лет восемь ему было. Он в одной рубашонке, босиком ходил в школу. А осенью и зимой мать его утром приносила на руках в школу. А после уроков забирала. И таких детей много было. Трудно жили! А тут еще война началась. Еще труднее стало. Весь хлеб, масло на фронт забирали. Нам мало что оставалось. Нам с учениками приходилось по полям ходить и крысиные норы искать. Крысы да мыши таскали в запас самое отборное зерно. Как найдем такой запас, сильно радуемся. Наедимся… После войны тоже трудно было. Мужиков не было. В деревнях одни бабы остались. На себе пахали, сеяли и убирали. Многие умирали от голода и истощения. Совсем бедно жили...

Вот так, люди на своих плечах вытащили погибающую страну к победе, а властям на этих людей было наплевать. Вместо помощи русскому селу в 1946 году зерно отправили в побежденную Германию. А с 1950-го года началась еще и безвозмездная помощь дружественному Китаю… А вот свои в это время от голода умирали — их власти большевицкой жалко не было. Так чья это была власть?

Док. 78

Масякин Николай Данилович родился в 1922 г. в с. Ступишино Тяжинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Масякина Юлия в 1999 г. (г. Кемерово)

Отец Масякин Даниил Филиппович 1888 г. рождения, мать — Анна Максимовна 1887 г. рождения имели 14 детей. Из них выжили восемь. В Ступишино полдеревни были «чалдонами», полдеревни «галушниками». Чалдонами их называли за то, что они переселились из тех мест, где текла река Дон, в нее впадала речка Чал. А галушниками называли переселенцев из Курской области: они часто готовили галушки. Мы жили неплохо. У нас был большой огород, коровы, шесть лошадей, свиньи, козы, овцы, гуси, утки, куры. Каждый из детей имел свое задание: наколоть дров, наносить воды, прополоть грядки, напоить и накормить скотину, убрать навоз. Летом все ездили на сенокос и в поле. Только после выполнения своей работы мы могли пойти на речку или просто поиграть с другими детьми. Играли в «чижик», «городки», «салочки», «вышибало». Игрушки мы делали сами: мальчишки — из бересты коников, свинюшек, девчонки тряпичных кукол. Семья наша была дружная… Отец у нас был плотником. В доме все было сделано его руками: стол, стулья, лавки, шкафчики, кровати, даже деревянный диван. Тюфяки были из соломы, подушки — из перьев. Койки заправлялись дерюжкой. Электричества не было. Освещались пятилинейными керосиновыми лампами. У нас была и «молния» это такая большая керосиновая лампа, которая была только в школе. В школу я пошел в 1929 г. На мне были штаны из конопли, льняная рубашка и холщевая сумка. Одевались в то время в самотканное. Сеяли коноплю, из нее ткали, красили и делали одежду... Никаких буфетов тогда в школе не было. Еду каждый приносил сам. Я брал пирожки с горохом, пшеном, гречкой. Учился до 1936 г., но закончил всего 4 класса, хотя школа и была семилетней. А получилось так из-за того, что мне часто одеть и обуть было нечего и приходилось ждать старшего брата… С семи лет я начал работать боронить землю. В колхозе жилось очень трудно. Деньги не платили. А за один трудодень давали всего 200 гр. зерна. В нашей семье работало 5 человек. Но за год мы заработали всего 500 трудодней и получили всего 100 кг зерна. А что эти 100 кг на нашу семью из двенадцати человек?..

То есть большевики выделили работающим день и ночь людям по 20 г в день на человека!!!

Кстати, а что же это все в самотканой одежде даже в лучшие до коллективизации годы ходили? И почему обуви магазинной не было?

Так промышленность Царскую большевики разорили. А та, которую к тому времени американскую запускали (они нам по дешевке при смене старых станков целые заводы скинули — вот откуда берется сталинская промышленность), была рассчитана исключительно на войну: большевикам требовалось раздувать свою любимую мировую революцию. А потому ни тканей, ни обуви — ничего этого не могли себе позволить даже самые богатые в то время крестьяне. А за мебель здесь и говорить нечего — она имелась у всех только дореволюционного образца. И швейные машинки в том числе. А вот выпуск холодильников большевики начали только к 1956 г. То есть когда перед запуском сюда иностранцев на фестиваль молодежи и студентов надо было показать, что мы не являемся лаптежной страной с атомной бомбой в зубах. Понятно, на Западе к тому времени холодильник давно стоял в самом бедном доме.

Док. 79

Мищенкова Татьяна Дмитриевна родилась в 1922 г. в д. Ивановке нынешней Новосибирской области. Рассказ записала Дроздовская Елизавета в 2000 г. (г. Кемерово)

До колхозов у нас была потребительская кооперация, куда мы продавали свои излишки. Были также товарищества по совместной обработке земли. Создание колхозов сопровождалось политикой ликвидации кулаков, то есть зажиточных крестьян… Ходили слухи об их расстрелах. Коллективизация, рассказывали агитаторы, должна была увеличить рост обрабатываемых земель. Но у нас произошло все наоборот. Иначе, почему крестьяне стали вывозить в город очень мало мяса, овощей, и цены на продукты там так сильно выросли? Родители говорили, что и до колхозов такое было, когда в город вывозили мало продуктов. И тогда в деревнях появлялись специальные отряды и силой забирали у крестьян урожай, штрафовали их, высылали, а кого-то и расстреливали. Но голода тогда в деревне не было. А после коллективизации голод был. Тогда, в 1931–33 гг., у нас изымалось хлеба больше, чем когда-либо. В нашей Ивановке несколько десятков крестьян погибло от голода. Очень много осталось сирот. Такое потом повторилось в годы войны и какое-то время — после. Крестьян принуждали вступать в колхоз угрозой выселения… В колхозе царила безхозяйственность и хищения. Но хищениями занимались не рядовые колхозники… Не было ни выходных, ни праздничных дней. За свой труд колхозники почти ничего не получали. Пенсионеров в колхозе не было. Паспортов колхозники не имели. Иначе бы они уехали из деревни. Разве это жизнь?

Док. 80 Мартыненко (Леонтьева) Мария Георгиевна родилась в 1923 г. в д. Кармановка нынешней Новосибирской области. Рассказ записала Огурецкая Ольга в 2000 г. (г. Кемерово)

Родители имели четыре дочери и четыре сына. В моей собственной семье было семеро детей (три мальчика и четыре девочки). Родители были против коллективизации, считая, что кроме хозяина никто другой за его полем и скотиной лучше ухаживать не будет. Детские воспоминания о коллективизации связаны со сгоном всей домашней скотины (даже кур) на общий скотный двор… Раскулаченных лишали всего имущества: земли, дома, скота. Вместе с семьями их высылали в другие районы, разрешив брать с собой ручную кладь и еду на дорогу. Общение с высланными из деревни было практически невозможно. Многие из них погибали еще в дороге. Очень редко от них приходили письма... При вступлении в колхоз у крестьянина забирали всю живность, весь инвентарь, земельные наделы... после коллективизации семья стала хуже и питаться, и одеваться. Рабочий день в период страды не был нормирован. Зимой работы было меньше. Оплата считалась трудоднями, но в итоге вознаграждение за труд было небольшим и выдавалось натурой (например, хлебом)... В период репрессий из деревни забрали многих мужиков, как врагов народа. Забрали разных людей — от председателя колхоза до скотника. А за что? Ведь основная часть из них были деревенскими жителями, никогда в жизни не выезжавшими за пределы деревни. Где, интересно, они могли стать врагами? Неурожаи 1931–1933 годов [на самом деле никаких неурожаев не было — это миф — голод наступил из-за большевицкой формы хозяйствования — А.М.], военные и послевоенные годы (1941–1946 гг.) сильно коснулись деревни. Основным продуктом питания были картошка, брюква, репа. Люди голодали, много детей умирало от голода. Пенсионеров в колхозе не было, люди работали до тех пор, пока носили ноги. Пенсию по старости начали выплачивать только в конце 60-х годов, и была она мизерная — около 8 рублей… Во время войны, после, а также в период голода, применялись жесткие меры к людям, укравшим в колхозе даже небольшое количество колосков или горсть гороха. За горсть гороха колхозник получал до десяти лет лишения свободы… К политике, выборам, правительству в колхозе все относились равнодушно. Свет и радио появились только в 60-х годах [вот где эта пресловутая «лампочка Ильича» — и это все притом, что Петроград до революции был самым электрифицированным городом мира — А.М.]… Сейчас в деревне из родных никого не осталось, братья и сестры умерли, а дети и внуки живут в городе, жить в деревне никто не хочет: кроме слякоти и грязи ничего не увидишь. Деревня не может выбраться из нищеты до сих пор потому, что в период коллективизации и в период репрессий были уничтожены крестьяне, любящие крестьянский труд, землю и умеющие на ней работать и обрабатывать ее. Не видя улучшений жизни в деревне, крестьяне стали плохо относиться к общественному труду, расцвело воровство, безделье, пьянство… Колхозное хозяйство пришло в сильное запущение. Руководство страны во все времена не давало крестьянину жить в достатке и с достоинством.

Док. 81

Горцевская (Рябцева) Пелагея Михеевна родилась в 1923 г. с. Большие сети Курской области. Беседу вела внучка Горцевская Светлана в 2001 г. (г. Осинники)

Пелагея Михеевна: Во время раскулачивания родителям сказали: «Хотите, забирайте всех, хотите, оставляйте старших». Ну, а куда везут, зачем везут, не сказали.

Светлана: Баба, что в твоей памяти стоит за словом коллективизация?

Пелагея Михеевна: Грабеж среди белого дня! Нас раскулачили. Была у нас мельница, сеялка, веялка и весь хозяйственный инвентарь, собственный дом. Помню большую ригу, куда свозили хлеб. Корову отобрали. Отобрали все, что трудом своим заработали. Свезли все это в колхозы.

Светлана: Ты что-нибудь помнишь из картин раскулачивания?

Пелагея Михеевна: Мы были из бедной семьи. Но когда пришла советская власть, земли стало бери, сколько хочешь. У отца были братья. Они — дружные ребята. Быстро поднялись. А и то! Землю бери, обрабатывай, трудись. Они мельницу выстроили, каждому по хорошему дому. Мой дед все говорил: «Вот денежки пропадут, а земля ни в огне не сгорит, ни в воде не потонет». А у нас отобрали и землю, и все остальное. Деда в колхоз стали звать. А он не пошел. И его посчитали организатором противоколхозных дел. И его дети тоже не пошли в колхоз. Ну, деда и схапали. И все отобрали. Это было, когда колхозы только-только стали организовывать. Кто поумней тогда был, видят, что дело неладное, все быстренько попродали и кто куда разбежались, поуехали. А дураки все у них скупали, быстро разбогатели. Потом их-то и объявили кулаками, начали щипать. Люди из власти ходили, в землю пики пихали. А на пике крючочек. Если хозяин хлеб закопал, то хоть одно зернышко да зацепится за пику. Яму раскапывают и все отберут. А потом и до подкулачников дело дошло, то есть тех, кто победнее был, но хотел самостоятельно хозяйствовать. Их тоже обобрали. Потом стали выселять… У нас село было большое — около 800 дворов. А потом, после высылки, всего ничего осталось. Высылали в определенные места. Грузили в телячьи вагоны, как скотину. Там даже окон не было…

Светлана: Ты свою деревню помнишь? Помнишь, как она выглядела до коллективизации и после нее?

Пелагея Михеевна: А как ты думаешь? Конечно, помню. Каждое воскресенье мы с мамой ходили в церковь. Каждое воскресенье ходили молиться. Дружно ходили, все нарядно одевались. К священнику относились уважительно. Учитель в школе был для нас святыней. Потом церкви позакрывали. Почему? Да чтобы шли все в партию, а не в церковь, чтоб коммунистами все становились. Внушали, что религия обманывает людей, Бога нет! Но коммунисты, хоть и тайно, но все же крестили своих детей. На престольный праздник съезжалась вся округа в гости. У каждой деревни был свой престольный праздник. Бывало, мы едем на лошади, а кругом люди — красивые, добрые, здороваются, улыбаются, целуются. А после коллективизации как могла выглядеть деревня, когда все растащили?! Потом я ездила посмотреть деревню, где родилась. Там из 800 дворов осталось дворов 250. Все поразъехались. Тогда люди вообще много бежали. Бежали и отсюда, с Осинников. Отцу моему предлагали: давай, говорят, тебе справку сделаем, уедешь отсюда. А отец не согласился.

Светлана: А что за справка?

Пелагея Михеевна: Ну, как тебе сказать. Паспортов не было. Чтобы устроиться на работу, справка нужна была. Умелые люди писали такие справки, а печать пятаком делали. У одного мужчины вся семья уехала, сбежала, а он так один здесь и остался.

Светлана: Баб, а был ли протест со стороны крестьян против раскулачивания?

Пелагея Михеевна: Кого раскулачили, сразу же вывезли. Они не успели бунта поднять. А бедным-то зачем будет протестовать. Они награбили, им хорошо стало жить. А потом, когда кулацкое добро поносили, попользовались им, хлебушек подъели, то стали разбегаться и они. Да кто в деревне оставался жить-то? У кого бежать не с чем было? Не с чем и некуда! Кто как мог бежал оттуда. Правдами-неправдами паспорта покупали и бежали...

Светлана: А как в колхозах работали, что получали за работу?

Пелагея Михеевна: Я-то сама не была в колхозе, точно не знаю. Но тогда все знали, что колхозники работали за колышки. Так трудодни назывались. Потому что за эти трудодни с урожая полагалось по 200 граммов зерна. Если урожай хороший, то больше. Но разве 200 граммов еда?

Светлана: Баба, а ты голод помнишь?

Пелагея Михеевна: Еще бы! Если все отобрали у труженика, как же не будет голода? В Осинники приехали, по карточкам хлеб давали. Кто как мог, тот так и выживал. У моего отца было много специальностей: он и сапожный мастер, и валенки катал, и кожу выделывал. Пойдет в деревню что-то сделает, нам принесет что-нибудь из еды. Тут в Сибири в деревнях богато жили. Но и их разграбили. У нас в семье я одна была из детей. А в больших семьях в 30-е годы люди умирали от голода. У наших соседей по выселке в один день двое ребятишек умерли. Им года по четыре-пять было.

Светлана: Были ли в колхозе пенсионеры?

Пелагея Михеевна: Мы и в городе о пенсии понятия не имели. Трудовых книжек не было. Справочку тебе дадут, если ты уходишь с одной работы на другую. И паспортов у колхозников не было. Это чтобы они не разбежались. Знаешь, как из колхозов бежали. Они, бедные, все время голодовали там. Налоги на них такие большие были при Сталине! И работали они за колышки, то есть ничего не получали. И карточек у них не было. А в 42-м году нас еще дальше погнали, в Нарым повезли, в трудовую армию. Отца-то моего на войну не взяли, тогда кулаков на фронт не брали.

Светлана: Правда ли, что когда началась война, все охотно пошли воевать?

Пелагея Михеевна: Да брешут, как всегда. Ну, надо же! Прямо все так охотно и пошли воевать. Принесли повестку и иди. А не пойдешь, тебя тут же расстреляют. Всех брали…

Светлана: А лучше жить стали после войны?

Пелагея Михеевна: Сначала, когда поднимались, очень трудно было, потом наладилось. Зарплату всегда задерживали. Я на почте работала, там регулярно ее давали. А отец в сапожной мастерской долго ничего не получал. Карточная система была: 200 г ребенку давали, а рабочему 600 г. Если сегодня не взял хлеба, то на завтра этот талон недействителен. Здесь выживали благодаря картошке. По тысячу ведер картошки мы накапывали, корова была, поросят держали. Мы же труженики были. Но хлеба в достатке не видели. Соседский мальчишка взял колоски с убранного колхозного поля, его посадили на 10 лет. Не смотрели, ребенок или нет. Не смей! Пусть пропадает, но колхозное добро трогать не смей! Сталин говорил: «У нас человек бесценный».

Светлана: Как понимать, бесценный? Стоит целое состояние или не стоит ни гроша?

Пелагея Михеевна: А как хочешь, так и понимай. Советские законы скользкие были.

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх