Загадки истории.

2 889 подписчиков

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Мрачная эпоха большевизма. Новая квота расстрелов увеличилась. Док. 121-127

Мрачная эпоха большевизма. Новая квота расстрелов увеличилась. Док. 121-127

31 января 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «лимиты» подлежащих репрессиям: для Омской области новая квота расстрелов увеличилась в 3 раза, Дальневосточного края в 4, Красноярского края в 2 раза.

После коллективизации все ходили в заплатках. Налоги были большие. За то, что держишь корову, ты должен сдать государству безплатно молоко. За свинью — мясо и шкуру. За кур — яйца. Нищету в колхозе ни с чем не сравнить, разве только с адом.

Активистами становились те, кто умел жить в колхозе. А мы не умели. Поэтому и жили бедно. Активисты воровали, как говорили в деревне. Откуда-то ведь у них были деньги, еда, одежда. Мы ели, что придется. А они ели и мясо, и пироги, и много всего, чего мы и в глаза не видели на своих столах. Это был совсем другой мир [Вот для кого это, что выясняется, — для активистов новой власти: мы наш мы новый мир построим — это чтобы вчерашние пьяницы внаглую грабили крестьян — А.М.].

Когда дохли коровы от чумы, их увозили на свалку. А мы шли и рубили это мясо, несли домой, варили с травой и ели. Мать нам запрещала тащить домой это мясо, но я говорила: «Лучше сдохнуть от чумы, чем от голода».

Работали очень много. Но нам ничего не платили. А если не выходишь на работу, к тебе приедут и лишат всего, что у тебя до того было.

То немногое и то заберут. Никто старался не воровать. Ведь если идешь вдоль дороги, нарвешь в карман колосков, а объездчик заметит, то плетью исхлещет и тебя, и тех, кто с тобой рядом. Да и пытками мучали в сельсовете. А потом — и в тюрьму [Так вот в стране грез СССР! А мы — рабыня Изаура какая-то — наши предки в колхозах в рабах ходили, которых бичевали и пытали издевавшиеся над людьми большевики — А.М.].

Никаких прав у советского человека не было. Какая речь может идти о том, как жил народ? Это была не жизнь, а пытка. Каждый день работа в колхозе, никакого отдыха. Все люди были пешками в руках власти. Не подчинишься — ссылка или тюрьма. Власть не интересовали личные проблемы людей. Никаких условий не было для нормального существования. Кругом налоги непомерные. А еще забрали последнюю веру людей — разгромили церковь, растоптали веру в Бога. Люди молчали. Ведь у них не было никаких прав что-то сказать, обратиться в суд. Все это не существовало для них.

Док. 121

Кухта Алексей Дмитриевич родился в 1929 г. в д. Кайлыцк Тайгинского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записал внук Кухта Алексей (г. Тайга).

Мой отец организовывал колхоз «Новый быт». Своих собственных детских впечатлений о том времени у меня не осталось. Но родители говорили, что в колхоз идти они не хотели, так как были зажиточными. Просто отец был грамотным и его уполномочили заниматься колхозом. Бедные шли в колхоз охотно, но большинство в деревне были середняками. Эти и были против. Бедняками в деревне считали тех, кто работать не хотел, кто должным образом не занимался своим хозяйством. Это были пьяницы. К беднякам относились как к тунеядцам… Чтобы колхозники никуда не уезжали, им не давали паспортов. Как только паспорта выдали в 50-е годы, так оно, действительно, и получилось. Все мои братья и сестры разъехались по всей стране. Многие остались в Анжерке, так как этот город ближе всех к нашей деревне… Счетоводами, кладовщиками, бригадирами ставили грамотных людей, тех, кто имел 4 класса образования или больше. Они и председатель жили «справно», лучше всех в деревне. Всех их избирали на общем колхозном собрании. Но на нем открыто их не критиковали. Их боялись. Обсуждали за углом. Рабочий день длился с утра до вечера. Выходных не было ни зимой, ни летом. Пенсионеров в колхозе не было. Старики были, но пенсию не получали. Вручную сеяли и жали. Косили тоже вручную. Зимой на молотилке молотили зерно, сдавали госпоставку. Женщины трепали лен. Так что работы было много круглый год. Работали в колхозе с 12 лет… Как врагов народа, из нашей деревни забрали двоих: моего отца и пьяницу Малаша Петра. Люди говорили, что обоих забрали «для процента»… Деревня до сих пор не может вырваться из нищеты, потому что государство так и не заинтересовало людей заниматься землей. Государство в экономике не ставит на первое место аграрный вопрос. Оно ничем не помогает фермерам. Людей разучили работать на земле.

31 января 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «лимиты» подлежащих репрессиям. Они превосходили задания предыдущего года. Например, для Омской области новая квота расстрелов увеличилась в 3 раза, Дальневосточного края в 4, Красноярского края в 2 раза. Но в последующие месяцы и эти нормы были повышены (См. В.А. Папков. Сталинский террор в Сибири. 1928–1941 гг. Новосибирск, 1997. С. 221.).

В 1946 г. фронта уже не было. Но людям по-прежнему объясняли продовольственные дефициты военными нуждами. На самом деле причин голода 1946 г. было в основном две: копили запасы для отмены карточек в 1947; продовольствие шло в оккупированные Советской армией страны с тем, чтобы в них за нашу еду строился социализм.

Вот так умеют большевики «любить» свой народ: чужеземцев кормили, а русские, победители, при этом мерли от голода как мухи… Однако же причина голода была еще и третья: вернуть победителей в стойло — втоптать в грязь. А лучшего для этого средства, чем голод, еще не изобретено. Большевизм этим средством и пользовался с 1917 по 1957 гг. — 40 лет год за день — просто Библейский какой-то ужас, перенесенный сюда захватившими Россию хананеями из Синайской пустыни.

Док. 122

Зениткина (Криво) Галина Александровна родилась в 1929 г. в д. Тарасово Промышленного района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала Лобанова Анна (п. Промышленный)

Я сейчас заведую местным краеведческим музеем. Ты сама можешь убедиться по музейным документам, что раскулачивали обычно многодетные трудолюбивые семьи, имеющие все, чтобы нормально жить, нормально есть. Раскулачивали и тетку Анюту — сестру отца. Подъехали к дому на санях, погрузили на них все семейство (двух взрослых и трех детей). Позволили взять с собой лишь узелки с одеждой да провизией на несколько дней. Повезли сначала в Новосибирск, затем переправили в Нарым. Там пришлось строить для себя шалаш, выкладывать печь из камней. На работу они ходили под конвоем. За непослушание их били плетью. Нашей семье удалось избежать раскулачивания, так как мама, вступив в колхоз, стала «красной свахой», активно агитируя односельчан вступать в него… Работали в колхозе от темна до темна, выходных не было. В своих личных огородах работали после того, как заканчивались сезонные работы в колхозе. Колхозникам разрешалось иметь личное хозяйство, но оно облагалось налогом. Надо было сдать большое количество молока, масла, мяса, яиц и шкур скота. Размеры личного хозяйства ограничивались. За превышение ограничений человек исключался из колхоза, лишался избирательных прав. Денег в обиходе колхозников практически не было, работали за трудодни. В конце года, выполнив твердые государственные поставки, на колхозном собрании (они, как правило, проходили по ночам) рассчитывали, сколько останется на трудодни. Иногда, в зависимости от года, на трудодень приходилось по двадцать, а то и тридцать копеек (В 50-е годы, например, булка белого хлеба стоила 2 руб. 75 коп., сапоги — 300 руб., зимнее пальто около 1 тыс. руб.)… Когда началась война… в деревне был жуткий голод: ели дохлую скотину, гнилую картошку. Выручал лес: грибы, ягоды. В селе остались одни женщины, старики да дети. Работали до изнеможения, подбирая с полей все до последнего колоска... Как директор музея, я могу сказать, что в нашем Промышленновском районе более половины ушедших на фронт не вернулись (ушло 11 550 человек, вернулись 4 500 чел.).

Док. 123

Овчиникова (Гранат) Диана Ивановна родилась в Киеве в 1929 г. Рассказ записала внучка Овчиникова Надежда 2001 г (г. Кемерово)

Мои родители жили в деревне. Держали хозяйство: корову, лошадь, свиней. Имели полтора гектара земли. Во время коллективизации они не вступали в колхоз. Их обложили такими налогами, что в конце концов они были вынуждены вступить в него. В 1937 г. сдали корову, лошадь, землю и инвентарь. До коллективизации деревня в целом выглядела зажиточной. Были и богатые, и бедные. Жили плохо те, кто пьянствовал и не хотел работать. А кто работал, тот и жил хорошо. У него были и свой хлеб, и мясо. Кулаки — это крестьяне, у которых было много земли, скота, инвентаря. Они много работали, за счет этого у них было все. Середняки это те, у которых было необходимое количество земли и скота. У бедняков не было ничего, они и не хотели работать. А когда всю скотину согнали в колхоз, пошел большой падеж скота. Лошади и коровы стали падать массами. Зерно все забрали в колхоз. А люди остались без ничего. Но ведь семьи были большие, по 7–10 человек. Народ стал жить — хуже некуда. Раскулачивание проходило ужасно. Приходили и забирали все. Некоторые крестьяне хлеб закапывали в землю. Но его все равно находили и отбирали. Конфискации подлежало все: от хлеба до скотины. А если были добротные дома, то забирали и дома, а хозяев выселяли. А если они много говорили, то расстреливали. Выселяли людей в Сибирь. С собой разрешали взять только необходимое. Протеста со стороны крестьян не было, все молчали потому, что боялись. Активистами на селе становились комсомольцы, звали их комса. Отношение к ним было презрительное. Председателями и бригадирами становились бедные, лентяи, которые не умели и ничего не хотели делать. Их колхозники презирали, потому что от них никакой пользы. До коллективизации одежда у крестьян в основном была холщовая. Богатые ходили в суконных одеждах. Да и то надевали их только на праздники. После коллективизации,можно сказать, все ходили в заплатках. До колхозов в деревне были пьяницы, но мало. Потом их стало много. Рабочий день колхозника — от восхода до заката. Все делали вручную: лопата, тяпка, грабли, коса. На трудодни давали зерно, пшеницу, рожь. Воровали в колхозе те, кому это было доступно. Их наказывали и даже сажали за это. Голодный человек как же не украдет? Это воровством не считалось. Кто-нибудь пойдет на поле и сорвет колоски или горсть гороха, за это на него открывали уголовное дело. Но голод все равно толкал на новое воровство. Голод в деревне был сильный в 1931–1933 годах. Ели желуди. Были люди, которые даже ели опилки... В деревне были люди, которых забрали как врагов народа. Это были всякие неугодные кому-то люди... После войны… в магазинах появились продукты, но покупать было не на что. У колхозников денег не было. Да и рабочие получали крохи. Зато налоги были большие. За то, что держишь корову, ты должен сдать государству безплатно молоко. За свинью — мясо и шкуру. За кур — яйца. С образованием в деревне было плохо. Дети учились всего по 5–6 классов. Потому что им нужно было работать… Дети и взрослые учились неохотно, так как никому не хотелось идти на учебу за 2–3 км по морозу… Родители говорили о политике, но шепотом, потому что боялись. А о Сталине — тем более. Нищету в колхозе ни с чем не сравнить, разве только с адом.

Док. 124

Шмоткова (Найдина) Зоя Петровна родилась в 1929 г. в с. Поповичи Алтайского края. Рассказ записала внучка Шмоткова Елена в 2001 (г. Мыски)

Из рассказов мамы знаю, как проходила коллективизация у нас на селе. Еще в начале 20-х годов в нашем селе была попытка организовать коммуну. По осени согнали скот в один малопригодный для содержания скота загон: отдельно дойных коров, отдельно молодняк постарше, отдельно телят, овец. Даже кур и кухонную утварь обобществили. Наша коммуна, рассказывали, просуществовала пять суток. В деревне стоял неимоверный рев голодных, недоенных коров, блеяние овец, мычание телят. Отважные женщины-коммунарки на свой страх ночью разобрали загон. Коровы, почуяв свободу, бросились к своим родным сараям. А коммунарки, тем временем, с фонарями в руках, разбирали своих телят, овец, кур, чугунки, сковородки, ухваты. Так закончилась идея создания коммуны. Для вида мужчины пожурили своих жен, и на том все закончилось. Конечно, по прошествии почти 80-ти лет, этот эпизод кажется комичным. Под такой эпизод и тогда подводили, и сейчас подводят политическую основу, порочащую саму идею коллективного хозяйствования… Я думаю, что коллективизация у нас в селе проходила более спокойно, чем в других местах, где были убийства, поджоги и т.д. Объяснить это можно тем, что в более поздние годы она проходила. Поэтому не только беднейшие крестьяне вступали в колхозы, но и вполне благополучные середняки. Раскулачивание тоже прошло несколько раньше. И к моменту сплошной коллективизации «кровососов-кулаков» на селе почти не было. Одни из них успели разделить свои крепкие хозяйства между взрослыми сыновьями, другие — вовремя уехали в города. Так поступил мой дед по материнской линии. У них было весьма крепкое хозяйство мельница, много скота (только дойных коров — больше десятка), овец, лошадей штук десять. Был разный сельхозинвентарь. Но дед отделил 3-х сыновей. Отделил и 4-х дочерей. Отдал кому корову с приплодом, кому добрую лошадку. А до этого они трудились все вместе, единым хозяйством. Так деду удалось избежать раскулачивания. В селе оказалось всего несколько семей, которых раскулачили с высылкой.

Док. 125

Лучук Петр Иванович родился в 1929 г. в селе Стадница Винницкой области. Рассказ записал внук Лучук Екатерина в 2003 г.

В 1914 г. отца призвали в армию, и до 1921 г. он был в рядах Российской, а затем Красной Армии на фронтах Первой мировой и гражданской войн. После демобилизации вернулся в свое село. В 1921 г. родители создали семью. В 1922 г. родилась старшая сестра Анна. Семья занималась крестьянским трудом. Наемных работников (батраков) у нас никогда не было. После образования колхоза семья вступила в колхоз. Отец моего отца, будучи грамотным, работал счетоводом, потом секретарем в сельском совете. Мать была малограмотной, работала в колхозе. В возрасте трех лет я заболел дифтерией, находился в тяжелом состоянии и фельдшер направил меня в районный центр, объяснив, что если не ввести сыворотку, ребенок умрет. Было время посевной, основным транспортным средством служили лошади, которые были заняты на сельхозработах. Мой отец, не получив разрешения председателя сельсовета, самовольно взял лошадь и повез сына в больницу. Председатель сельсовета обвинил его в том, что он сорвал график посевной и поставил свои личные интересы выше общественных. Продолжение этот конфликт получил, когда началась кампания по раскулачиванию. По спискам сельсовета арестовали мужчин и увезли в районный центр. Через несколько дней из села в райцентр вывезли и семьи раскулаченных, в том числе и нашу, погрузили в товарные вагоны вместе с главами семей и отправили на спецпоселение в Сибирь. Наша семья попала в город Анжеро-Судженск. В городе было несколько спецпоселений: в районе Новой колонии, Судженских копей (возле ныне существующего стекольного завода) и других местах города. Мы жили в районе Судженских копей. Спецпоселение представляло собой двадцать дощатых оштукатуренных бараков. В народе их называли «стандарухами». Бараки были очень холодные, насквозь промерзали и их невозможно было натопить. Документов не было, имелись только карточки учета в спецкомендатурах, где нужно было постоянно отмечаться... Родители работали на шахте… Несмотря на суровое время, люди не унывали, надеялись на лучшее будущее... Быт постепенно налаживался. Но тут наступил 1937 г. Отца арестовали в начале августа. Забрали глубокой ночью, и больше никаких известий о нем семья не получала. Мать пошла узнать в ОГПУ сведения о муже, но там над ней только посмеялись и сказали: «Что, тоже туда захотелось?» В то время арестовали очень многих мужчин из спецпоселений… В своей автобиографии я не указывал, что отец был репрессирован, а писал просто — умер. В 1954 г. вместе со своей матерью, которая в то время жила уже с дочерью в селе Усть-Серта Чебулинского района, решили съездить на свою Родину, на Украину. Повидавшись с родными, мы с матерью узнали, что в 1933 г. после того, как из села Стадница вывезли большую часть хлеба, имевшегося у селян, начался страшный голод. Многие родственники умерли от голода, в том числе мои дед и бабушка. А в годы Великой Отечественной войны в их хату попал артиллерийский снаряд, и все люди, находившиеся внутри нее, погибли. Наши селяне на Украине жили очень бедно. По сравнению с ними сибирская деревня Усть Серта жила зажиточно. В сельском совете села Стадница мне, как военнослужащему, нужно было отмечать отпускное удостоверение. Работники сельского совета написали в воинскую часть Приморского края, где я проходил службу, что сын раскулаченного «врага народа» является офицером Советской Армии. После моего приезда из отпуска в часть, командир полка кричал перед строем: «У тебя отец враг народа, таким не место среди офицеров!» Меня вызвали в политотдел, побеседовали корректно и посоветовали все указать в автобиографии. Во время службы я закончил вечернюю школу, думал поступать в Военную академию. Но когда получил отказ в приеме документов, стал добиваться демобилизации. В качестве причины выдвигал тот факт, что мой отец репрессирован, поэтому перспектив продвижения по службе не имею. Из армии я был демобилизован в 1956 г. и обосновался в городе Мариинске, неподалеку от матери и сестры. В 1958 г. я услышал, что часть соседей, репрессированных вместе с нами, были реабилитированы. Тогда я написал в прокуратуру Кемеровской области. Вскоре пришла справка о реабилитации и свидетельство о смерти моего отца, в котором было указано, что Лучук Иван Иванович умер в 1943 г. Диагноз кардиосклероз. Место смерти не указано. По прошествии многих лет, в начале девяностых годов, в областной газете «Кузнецкий Край» я прочитал статью «Кому нужна такая липа?». В ней говорилось о выдаче родственникам недостоверных данных о репрессированных, когда неверно указывались даты смерти и ее причины. Я снова обратился в прокуратуру Кемеровской области с просьбой рассказать о судьбе своего отца. В пришедших из прокуратуры документах подтверждались данные о реабилитации, а сведения о смерти были совершенно иные. Указывалось, что отец был репрессирован в начале августа 1937 г., а в конце августа — расстрелян. О месте расстрела и месте погребения вновь никаких данных не было. Судя по тому, как скоро приговор был приведен в исполнение, это произошло где-нибудь в районе поселка Ягуновский, либо города Ленинск-Кузнецка, где, по имеющимся теперь сведениям, находились расстрельные пункты. Наша семья была полностью реабилитирована.

Вот как описывает краевая контрольно-ревизионная комиссия жилье спецпоселенцев в 1933 г.: «Средняя кубатура жилплощади в Прокопьевске и Анжерке не превышает 2,0-2,5 кв. м. на человека (при 6 кв. м. санминимума). Значительная часть бараков и стандартных домов к проживанию в них в зимних условиях не подготовлена, исключая барак в Судженке: не оштукатурены, наполовину не застеклены окна, отсутствуют зимние рамы, полуразвалились печи. В деревянных и фанерных бараках пос. Тырган (Прокопьевск) печей нет. В ряде поселков бараки находятся в таком состоянии, что исключается возможность пользования ими как жильем; в 38 бараках пос. Березовая роща (Прокопьевск) из-за осадки стен, сложенных из дерновых пластов, образовались аршинные щели; в пос. Манеиха (Прокопьевск) в 55 бараках постройки 1931 г. провалились и прогнили потолки» (См. Спецпереселенцы в Западной Сибири. 1933–1938 гг. Сост. С.А. Красильников, В.Л. Кузнецова, Т.Н. Осташко, Т.Ф. Павлова, Л.С. Пащенко, Р.К. Суханова. Новосибирск, 1994. С. 155).

И вот интересный момент: подлая ложь большевиков, пытающихся сегодня скрыть свои массовые преступления перед русским народом, они постоянно пытаются прикрыть подтасованными данными о приговоренных ими к расстрелу людей какими-нибудь невразумительными ссылками на болезни. На самом же деле убивали они людей по разнарядке: то есть по графику уничтожения русской нации, заготовленному в большевицких верхах!!!

Док. 126

Дьякова (Хахалина) Анна Александровна родилась в 1930 г. в с. Поморцево Беловского района нынешней Кемеровской области. Рассказ записала внучка Дьякова Анастасия в 2000 г. (п. Промышленный)

О коллективизации рассказывали родители и старшие братья. У них она ассоциировалась с митингами, собраниями, транспарантами и, конечно, с конфискацией имущества, ссылкой людей. В нашей семье было несколько трудоспособных мужиков, которые умели работать. Поэтому мы и жили зажиточно. Использовали мы также наемный труд односельчан. Питались разнообразно: мясные, молочные блюда. Стол был добротным, но без всяких излишеств. Одевались тоже добротно. Многое мать шила сама. Наиболее красивые и дорогие одежды надевались по праздникам, служили несколько лет. Иногда они передавались по наследству (платья, кофты, сапоги). И ни в какой колхоз мы не собирались вступать. Зачем он нам нужен? Были в деревне и бедняки. Это те, кто не хотел работать, был пьяницей. К зажиточным людям такие относились с завистью и, конечно, приветствовали колхозы. Они и становились активистами колхозов. С большим удовольствием людей раскулачивали. Бедняки в этом были материально заинтересованы. Нашу семью тоже раскулачили и сослали в Нарым Томской области. Отобрали все: постройки, лошадей, коров, птицу, сельхозорудия, зерно, семена, муку. Все! Значительная часть конфискованного богатства в акты не вносилась и была нагло разворована односельчанами. С собой нам разрешили взять только немного из одежды и некоторых предметов обихода. Во время пересылки мы эту одежду меняли на продукты. Иногда за хорошую вещь выменивали лишь капустные листья. Но что поделать? Детей надо было чем-то кормить. Ох, и тяжела же была та дорога в ссылку. Многие ее не выдерживали, умирали. Особенно много умерло детей. В Нарыме наша семья обзавелась крепким хозяйством. И нас опять раскулачили. После двукратного раскулачивания нам разрешили вернуться в свою деревню и вступить в колхоз. В нем отец и мать проработали до самой смерти. Братья тоже работали в колхозе, один стал главным инженером, другой бригадиром. Рабочий день у колхозника был неограничен. В дни страды работали весь световой день. А часто и на ночь оставались. Причем, так работали не только взрослые, но и дети... Были случаи, когда забирали людей как врагов народа. Это были не враги, а обыкновенные люди, которых брали, как правило, «за язык», по чьему-то доносу. Голод в деревне был. Особенно тяжело было в войну. Но все знали, что продукты нужны фронту. На войну, кстати, сам никто не рвался, но по призыву шли все. Понимали, что Родину надо защищать. С войны многие не вернулись. Отец наш вернулся, вернулся и один из братьев, но инвалидом. А старший брат погиб. Мама умерла во время войны: у нас была эпидемия. Так что в свои 13 лет осталась я за хозяйку в доме с младшими братьями и сестрой на руках. Школу, конечно, бросила… Мы с сестрой сумели уехать из колхоза, так как вышли замуж. Дети моих братьев в разное время тоже покинули деревню: кто уехал на учебу, кто замуж вышел, кто в армию пошел и назад в деревню не вернулся… А теперь. Что же дальше с нами будет? Считаю, что деревня не может выбраться из нищеты потому, что ни одно правительство серьезно деревней не занималось. Из деревни привыкли только брать, но ничего взамен не давали. Либо давали не то, что нужно.

Док. 127 Баранова Клавдия Васильевна родилась в 1930 г. в д. Нагорная Татарской ССР. Рассказ записала Липовая Юлия в 2001 г. (г. Кемерово)

В то время, про которое ты спрашиваешь, я была еще маленькой. Но мать рассказывала, что это было время самого сильного голода. А из своих воспоминаний знаю, что в возрасте 11-ти лет отца моего забрали на фронт, старшую сестру на торфоразработку, а сама я ходила в поле с матерью, полола. Деревня наша была бедная, дома соломой крытые. Мы самые и есть бедняки. В деревне все друг друга знали, относились хорошо. Богатые в деревне были. Но их было мало. Раскулачивали тех, у кого было много хлеба, полный двор скотины. Забирали все. У этих людей было что взять. Приходили люди из власти, забирали все хозяйство, оставляли крестьян без ничего. Конфисковывали все, что находилось во дворе и в доме: коровы, овцы, куры, картошка, хлеб, посуда. Крестьяне никак не протестовали против такой жизни, боялись. И нам мать запрещала что-нибудь говорить. Говорила, что иначе нас вышлют из деревни. Да и жаловаться надо было идти далеко, в район, а он за 20 км. В нашей деревне было человека четыре активных для колхозов. Это были приезжие. Но и местные им помогали. Активистами становились те, кто умел жить в колхозе. А мы не умели. Поэтому и жили бедно. Активисты воровали, как говорили в деревне. Откуда-то ведь у них были деньги, еда, одежда. Мы ели, что придется. А они ели и мясо, и пироги, и много всего, чего мы и в глаза не видели на своих столах. Это был совсем другой мир [Вот для кого это, что выясняется, — для активистов новой власти: мы наш мы новый мир построим — это чтобы вчерашние пьяницы внаглую грабили крестьян — А.М.]. Ели мы в основном траву и картошку. На лесозаготовках нам давали муку, которую, бывало, посыпешь корове в сено, а она есть не хочет. Такая эта мука горькая была. А мы ничего, ели. Иначе с голоду поумирали бы. Когда дохли коровы от чумы, их увозили на свалку. А мы шли и рубили это мясо, несли домой, варили с травой и ели. Мать нам запрещали тащить домой это мясо, но я говорила: «Лучше сдохнуть от чумы, чем от голода». С 31-го года самая страшная голодовка была. Своих запасов ведь в колхозе не было. Те, кто не хотел есть мясо мертвой скотины, умирали. А скотина умирала от того, что даже сено накосить было негде. Колхозы все сено уберут, а мы — уже где придется. В 41-м война началась. И в это время питались также… Обуви у нас не было, только деревянные бутсы. А в основном наматывали портянки на ноги и ходили. Работали очень много. Но нам ничего не платили. А если не выходишь на работу, к тебе приедут и лишат всего, что у тебя до того было. То немногое и то заберут. Никто старался не воровать. Ведь если идешь вдоль дороги, нарвешь в карман колосков, а объездчик заметит, то плетью исхлещет и тебя, и тех, кто с тобой рядом. Да и пытками мучали в сельсовете. А потом — и в тюрьму [Так вот в стране грез СССР! А мы — рабыня Изаура какая-то — наши предки в колхозах в рабах ходили, которых бичевали и пытали издевавшиеся над людьми большевики — А.М.]. Есть всегда хотелось. Дома кушать ничего не было. Вдоль дороги трактор примнет немного колосков к земле, мы их с краю поднимем, от земли отшелушим и едим. А если заметит объездчик, то исхлещет плетью. Богатые в колхозе были. Они работали на себя и могли не ходить на поле. А мы работали и у себя на огороде, и на поле колхозном. Брали лошадей в колхозе. И не дай Бог, если лошадь падет на ноги на твоем огороде. А еще хуже — умрет. Не расплатишься потом с колхозом. Поэтому прежде кормили лошадь, а потом уж ели сами. Лошадь нужно вернуть живой. Пожилые люди пенсии не получали. Если могли — шли в поле. Не могли — за них работали родственники [то есть отрабатывали за них не только свою, но и их норму! — А.М.]. Да и мало людей в пожилом возрасте было: не доживали…если кто попадал в город, старался не вернуться в колхоз. Один дурак у нас вернулся с фронта — дядя Павел (друг отца). Хотя в деревне нашей было 120 дворов и почти в каждом были мужчины, ушедшие на фронт [то есть все возвращавшиеся с фронта находили себе место в городах и перетаскивали потом туда свои семьи: вот по какой причине в документах погибло чуть больше половины, а возвратились какие-то единицы — А.М.]. Потом люди просили, чтобы дядю Павла поставили председателем. Только в 50-ом году за хорошую работу он отпустил меня из колхоза (в память об отце). Я и уехала в Кемерово. А работала я с 14 лет на лесорубке, сучки от деревьев стесывала. А в конце года хлеб давали, который даже корова есть не хотела. Когда я уехала, через некоторое время перетянула к себе и своих сестер. В деревне у меня никого не осталось. Ограничений на свое хозяйство, кажется, не было. Но овчинка выделки не стоила, когда непомерные налоги на все хозяйство: с 1 курицы — 100 яиц, с овцы — шерсть, с коровы — молоко (не помню сколько). Правда, мы коз держали, на них налога не было. Налоги и колхоз душили нас. Да и тяжело было «скрябать» сено по холмам где придется. Много времени уходило заботиться о скотине. Мы бы кормили скотину. Но сена не было. Весь хлеб уходил в Германию. Не справедливо жили богатые. А все остальные были серенькими. Работали, мучались, да и только. Охотно ли мы учились? Охотно ли ты будешь ходить 20 км каждый день в район, где была школа? Только две девчонки ходили туда учиться. Одна из них выучилась на начальника паспортного стола. А вторая, возвращаясь домой, попала осенью в лужу (а обувались в портянки), простыла и умерла от туберкулеза. Так ее и не спасли. Мама моя даже первого класса не закончила. Клубов у нас в деревне не было. Да если и были бы, не до них нам было. Молодежь воспитывалась жалостливо. Ее старались не обижать. Церковь и Бог единственное, во что верили. Вот и ходили туда. И зачем было коммунистам кресты с церкви снимать? Это же свинство! Никем не доказано, что Бога нет. И утверждать мы этого не можем. Священников мы уважали. Ни о какой политике и ни о ком родители не говорили… Никаких прав у советского человека не было. Какая речь может идти о том, как жил народ? Это была не жизнь, а пытка. Каждый день работа в колхозе, никакого отдыха. Все люди были пешками в руках власти. Не подчинишься — ссылка или тюрьма. Власть не интересовали личные проблемы людей. Никаких условий не было для нормального существования. Кругом налоги непомерные. А еще забрали последнюю веру людей — разгромили церковь, растоптали веру в Бога. Люди молчали. Ведь у них не было никаких прав что-то сказать, обратиться в суд. Все это не существовало для них.

Лопатин Л.Н., Лопатина Н.Л. Коллективизация и раскулачивание в воспоминаниях очевидцев. М., 2006

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх