Загадки истории.

2 894 подписчика

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Патриарх Тушинского вора. Миф о Сусанине

Патриарх Тушинского вора. Миф о Сусанине

И вот какие орды врага истерзанная долголетней смутой Россия смогла преодолеть под предводительством Минина и Пожарского. Арсений Елассонский, и сам окопавшийся среди наших врагов, вот что сообщает о численности попытавшегося деблокировать Кремль врага:

«21 августа прибыл снова полководец Карл [Ходкевич — А.М.] с большим войском, которое послал на помощь великий король из Польши: поляков, немцев и венгерцев было более сорока тысяч. 21 августа, когда произошел бой польского главнокомандующего Карла с великим боярином и русским главнокомандующим князем Димитрием Михаиловичем Пожарским, главнокомандующий Карл был разбит… 22 того же месяца… Карл, польский полководец, был совершенно разбит в большом сражении, и они истребили всех находившихся при нем польских солдат его. Едва с немногими солдатами Карл убежал в Польшу, оплакивая и сетуя на свое злоключение и несчастие» [442] (с. 197).

И это 40-тысячное воинство врага было добавлено к чуть ранее истребленному нами же 25-тысячному войску все того же Хадкевича. Когда он, с целью добычи продуктов для осажденных в Московском Кремле поляков, предпринял поход по городам и весям России:

«Сам же главнокомандующий Карл и многие воины, более двадцати пяти тысяч, пошли по городам и деревням, делая грабежи во всяком городе и деревне; они достигли до Ростова и были вблизи Ярославля; они опустошили многие деревни, сожигая и опустошая деревни и местечки, но и сами немногие вернулись назад, потому что они выпили ту чашу, которую приготовили другим» [442] (с.

196).

То есть лишь в составе воинства Ходкевича, причем, лишь под занавес этой достаточно длительной эпопеи, нами было истреблено порядка 65 тысяч интервентов. Но куда как и еще больше досталось тем врагам, которые отсиживались в Москве. После разгрома русскими ополченцами хорошо вооруженного свежего пришедшего из Германии, Венгрии и Польши многочисленного воинства врага:

«Поляки, находящиеся в Москве… пребывали в страхе и большом ужасе… День на день снова ожидали они сына короля и полководца Карла для своего освобождения. И, поджидая таким образом, в течение многих дней, они израсходовали всю пищу, и многие умирали каждый день от голода, и ели все скверное и нечистое и дикорастущие травы; выкапывали из могил тела мертвых и ели. Один сильный поедал другого. Обманутые безумцы, тщетно ожидая и пребывая в течение двух месяцев в напрасном труде и умирая повседневно от великого голода, все погибли» [442] (с. 198).

Сколько трупов интервентов, чьими силами была захвачена и столько времени удерживалась Белокаменная, следует здесь и еще присовокупить к озвученным нами 65 тысячам вражеских солдат?

Так что зря кто-то думает, что победа тогда нам досталась слишком легко.

А вот что записал в свой дневник от 16 октября 1612 г. участник этих событий Иосиф Будзило:

«…когда настал этот голод и когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных» [170] (с. 462); [435, с. 349].

Среди которых, что самое здесь интересного, Романовых вовсе не числится. Далее поляки:

«…съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный поручик Трусковский съел двоих своих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать; один товарищ съел своего слугу; словом, отец сына, сын отца не щадил; господин не был уверен в слуге, слуга в господине; кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел. Об умершем родственнике или товарище, если кто другой съедал такового, судились как о наследстве и доказывали, что его съесть следовало ближайшему родственнику, а не кому другому. Такое судное дело случилось во взводе г. Леницкого, у которого гайдуки съели умершего гайдука их взвода. Родственник покойника, гайдук из другого десятка, жаловался на это перед ротмистром и доказывал, что он имел больше право съесть его, как родственник; а те возражали, что они имели на это ближайшее право, потому что он был с ними в одном ряду, строю и десятке. Ротмистр не знал, как сделать приговор, и, опасаясь, как бы недовольная сторона не съела самого судью, бежал с судейского места. Во время этого страшного голода появились разные болезни и такие страшные случаи смерти, что нельзя было смотреть без плача и ужаса на умирающего человека. Я много насмотрелся таких. Иной пожирал землю под собою, грыз свои ноги, руки, свое тело и что всего хуже, — желал умереть поскорее и не мог, — грыз камень или кирпич, умоляя Бога превратить в хлеб, но не мог откусить. Вздохи: ах, ах, слышны были по всей крепости, а вне крепости — плен, смерть. Тяжкая это была осада, тяжкое терпение!» [170] (с. 462–463); [435, с. 349–351].

А вот что пишет Будзило своему королю в письме уже от 14 января 1614 г.:

«…истощилась обычная пища; алчущий, нуждающийся желудок искал новой пищи, — травы и корней, которые приходилось доставать из-под рук неприятеля с опасностию жизни, а часто и с потерею ее. Истощилась и эта пища, — мы кинулись на необычную… пищу, — не щадили даже собак, — но недостало и такой пищи. Наступило затем редко слышанное, по крайней мере, скрываемое [у других], а у нас почти явное самопожирание… самопоедание до такой степени разъярило жадные и голодные пасти, что пришлось остерегаться не только неприятеля на стенах, но и в стенах своего брата; когда господин не был уверен в слуге, слуга в господине, от чего не малая часть войска погибла; когда не только живым, но и лежащим в земле трупам не было пощады» [435] (с. 359–362).

Вот что сообщает на эту тематику официальная романовская версия:

«Сидение же было таким жестоким, что не только собак и кошек ели, но и русских людей убивали. И не только русских людей убивали и ели, но и сами друг друга убивали и ели. Да не только живых людей убивали, но и мертвых из земли выкапывали: когда взяли Китай, то сами видели, глазами своими, что во многих чанах засолена была человечина» [300] (гл. 322, с. 378).

Может, поклеп, навет или предвзятость официальной версии Романовых, что сообщает о чанах с засоленным человеческим мясом, на поведение врагов, окруженных спасителями России, а может цитируемый Будзило напраслину на своих соотечественников наговаривает? Или грек Арсений Елассонский, участвовавший, как священник, в венчании Лжедмитрия, свой же столь ему родненький по духу, коль служил им исправно, польско-тушинский лагерь в людоедстве чрезмерно предвзято пытается обвинить? Может, пожирание голодными мясоедами поляками другу дружки это только лишь всем им показалось, примерещилось?

Но вот польский историк Валишевский, тщательно проанализировавший поведение своих соотечественников в Московском Кремле во время той осады, эти сомнения развеивает окончательно:

«…они выкапывали трупы, потом стали убивать своих пленников, а с усилением горячечного бреда дошли до того, что начали пожирать друг друга; это — факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: — очевидец Будзило сообщает о последних днях осады невероятно ужасные подробности, которых не мог выдумать… Будзило называет лиц, отмечает числа: лейтенант и гайдук съели каждый по двое из своих сыновей; другой офицер съел свою мать! Сильнейшие пользовались слабыми, а здоровые — больными. Ссорились из-за мертвых, и к порождаемым жестоким безумием раздорам примешивались самые удивительные представления о справедливости. Один солдат жаловался, что люди из другой роты съели его родственника, тогда как по справедливости им должны был питаться он сам с товарищами. Обвиняемые ссылались на права полка на труп однополченца, и полковник не решился круто прекратить эту распрю, опасаясь, как бы проигравшая сторона из мести за приговор не съела судью. Будзило уверяет, что возникало много подобных дел; томясь голодом, наполняя рот кровавой грязью, по словам записок, обгладывая себе руки и ноги, грызя камни и кирпичи (Будзило, Русск. Ист. Библ., I, 279, 347; Никон. Лет., VIII, 197; Муханов, Сборник, 303 и след.; Собрание Гос. Грам. II, №№ 226–257), все эти люди, несомненно, впадали в безумие! Войны обыкновенно вызывают одичание, но нигде в других странах, даже во время жестоких войн XVI и XVII веков, не бывало в новой истории такого людоедства» [149] (с. 389–390).

Верно подмечено. Однако ж очумелость вражеского воинства, вновь посягнувшего на святыни Москвы, в совершенной точности повторится в 1812 г. Ведь отступающие французы точно также, начав с обгладывания костей падших лошадей, закончат обгладыванием костей своих товарищей. И даже тех из них, которые пока оставались еще живыми…

Но, если быть все же до конца точными, людоедство для людей заграницы вообще-то вещь вполне обыденная. Вот, например, что творилось в той же Западной Европе в то самое время, когда у нас на Руси тоже был недород пшеницы. Но такого, что творилось на басурманском Западе, что и естественно, и близко не было, да и не могло быть, на православном Востоке:

«…никогда в северной Европе не было столь лютого глада, столь губительной язвы, как за два года до войны, воспламененной в Poccии Димитрием… Мясом сыновей, убитых голодом, питались родители везде, безнаказанно, после того, как они переели всех кошек, крыс и других нечистых животных. Голод разорвал все узы любви, погасил все чувства природы и благопристойности. За меру пшеницы, стоившую не более 12 су, платили 19 талеров. Но уже не хлеб, мясо человеческое лежало на рынках; туда свозили трупы кто только мог: родные продавали родных, отцы и матери сыновей и дочерей, мужья своих жен» [457] (с. 328).

Вот более подробно эти события описывает динабургский пастор Фридрих Энгельке:

«1. Во-первых, в имении фрау Фриц Плятешен в январе 1602 г. две женщины и парень 15-ти лет, по прозвищу Цалитт, съели пятерых человек. Все трое были сожжены в бане.

2. В том же имении крестьянин, по фамилии Думп, съел большое число покойников, как умерших естественной смертью, так и снятых им с колеса и виселицы, а равно и погибших с голоду на дороге, о чем свидетельствует управляющей имением Яков Гроневольдт.

3. По свидетельству Иоакима Фридевольдта, один крестьянин литовец, содержавший постоялый двор или корчму на княжеской плотине, в усадьбе Олоф, Борнской волости, варил в большом количестве человеческое мясо и продавал его задвинским крестьянам.

4. В Зикельнской волости был такой случай: принадлежащий Вильгельму Ребиндеру крестьянин, по имени Андрей Пикстюль, в своей хате съел, посолив, 9 человек. Услышав о том, помещик, вместе с старостой Гартвигом Зассеном, отправился к нему и заставил его сознаться, что он кроме того убил еще двоих — школьного учителя и некоего Франца Шредера, родом шведа, головы которых и были отысканы на чердаке. 19-го марта 1602 г. он был сожжен в бане.

5. Корчмарь упомянутого Гартвига Зассена, по имени Яков, наскоро убив, в стоящем при самой Двине постоялом дворе, в грельне трех человек, трупы их съел: узнав о чем, Гартвиг Зассен его арестовал и, приказав сделать прорубь в Двине, утопил его безо всякого суда. Это случилось перед самой масленицей, в 1602 году.

6. В пасторской усадьбе, в Зиккельне, был литовец: в отсутствие пастора он приел сперва всех его собак и кошек, а потом съел одного хромого парня, племянника Яна Стуккена, еще двух лиц, а равно и пасторову коровницу, по имени Анну; головы от всех четырех трупов пастор нашел зарытыми в яме, в закрытой корчаге.

7. Тот же вышепоименованный литовец, похитив труп колесованного за убийство собственной свояченицы крестьянина Мартина, съел его, наравне с трупами снятых им с виселицы воров. Об этом свидетельствует местный пастор Фридрих Энгельке, который узнал об этом во второе воскресенье великого поста и самолично в том убедился.

8. Служащий в мельниках у дворянина Освальда Гроллена, по имени Лоренц Прейсс, предательски убив его же крестьянина Берендта Лимбрехта, съел его вместе с его лошадьми. Засвидетельствовано это Павлом Ребиндером, Шнейдером, Гансом Добелем, старостой в Лауцене, и многими другими.

9. В усадьбе Фризендорпа его же крестьяне, вместе с литовцами, многих из ехавших на базар в Фрейдах и в Брунен употребили в пищу, вместе с их подводами, и кроме того натворили много злодейств в 10-й день декабря 1601 года.

10. Живущая близ Брунена женщина, по имени Доротея Битлиш, убила собственных троих ребят, а также много иных людей, и всех съела. 10-го марта 1602 г. засвидетельствовано Георгом Бозовиусом, ныне пастором в Виндаве, а тогда в Деммене.

11. В усадьбе, принадлежащей Дитриху фон Галену, был крестьянин по имени Баудолиш; он съел своих троих детей, из которых один уже раньше умер и был схоронен; труп его он варил вместе с капустой. Пришедшие братья Дитрих и Валентин Гены, почувствовав дурной запах, спросили, чем так воняет из горшка, и получили в ответ, что это он вырыл своего схороненного сына и варит его мясо с капустой, чтобы потом съесть. Засвидетельствовано Гансом Добелем и Ионой Дростом.

12. В другой усадьбе, также принадлежащей Галену, парень лет около шестнадцати, придя в людскую, коварно убил трех человек, желая доставить пищу своей матери; но был казнен и колесован. Свидетельствует об этом Лаврентий Брозариус, пастор в Лауцене, от 18-го февраля 1602 г.

13. Октября 10-го 1602 г. произошел такой случай: неподалеку от усадьбы Лауцен, девка, по фамилии Дебельше, убила из-за куска хлеба женщину с ребенком; но почувствовавши раскаяние, зарылась в солому, намереваясь заколоться, но не удачно; подошедшие же староста и несколько крестьян, застав ее в живых, представили ее в суд, который приговорил ее к колесованию.

14. У Клауса Грезе был крестьянин по имени Ваш Пунтен. К нему зашли того же помещика крестьянин, по имени Гансхен Росман, и несколько королевских крестьян. Пунтен угостил их редькою с солью и хлебом; когда же они, наевшись, вышли из дому, то заметили, что у Пунтена водится еще домашний скот; тогда сосед Гансхен через окно застрелил не успевшего выйти из-за стола Пунтена, причем жена его со страху замертво повалилась на пол. Те же, забрав весь скот и все, что еще могли отыскать, переправились через Двину. Когда Клаус Грезе узнал о сказанном поступке своего крестьянина Гансхена, то велел его схватить и наказать колесованием. Все это произошло в январе 1603 г.

15. Жена живущего в Лауцене крестьянина по имени Янеля Цакена, вместе со своими ребятами и прислугой, съели трупы пятерых человек, найденные ими на дороге или в лесу; а одним из их соседей был убит ребенок. 16 марта 1602 г. названная женщина была сожжена за это в своей хате.

16. В том же имении, женщина по имени Беделиш, жившая при речке Шерре, убила двоих соседских ребят и трупы их села; затем сбежала и дорогою умерла. Засвидетельствовано Лаврентием Бopиycoм, 27 Марта 1602 г.

17. В Фолькерзамбском имении Калькуне, при Швентском озере, работник из крестьян съел другого работника парня и девку работницу. Его убил поляк Андрей Везенский. Свидетель сему Лаврентий Бориус.

18. В Зельбургской волости, по свидетельству пастора Христофора Вайнера, некто, по имени Антоний, съел своих собственных детей, даже вместе с внутренностями.

Был за это посажен в... находящейся в Зельбypге, и там умер.

19. Иоаким Баускен, деревенский цирюльник, также съел двух собственных детей.

20. Гергардт фон-Тимме, динабургский мировой судья, и Иоганн Финкенов рассказывали, что после Пасхи 1601 г. им пришлось двое суток провести у одного динабургского крестьянина, причем они видели, как он ел всякую нечисть, как то крыс, лягушек, падаль и т. п., а потом принялся есть и людей; они совестью уверяют, что в Дюбенаусской волости было съедено 14 человек рабочих.

21. Г-н Иоганн Энгелерус, пастор в Зуббате, в числе своих прихожан имел крестьянина, по имени Якова Спивака, — последний в своей хате съел 9 человек.

22. По свидетельству Каспара Брокинга, постом 1602 г. на постоялом дворе Захария Вейса было съедено свыше 40 человек. Кроме того один нищий съел другого. Свидетель Иоганн Энгелерус.

23. В городке Зуббате видели, как одна из двух сестер перерезала горло другой и, сделав из ее внутренностей и крови колбасу, а мясо, изжаривши в печке, съела. Засвидетельствовано Э. Э. Готгардом Будбергом из Гарсена. Случилось в середине поста 1602 г.

24. На постоялом дворе Генриха Фитинга, в Зуссейе, было съедено бесчисленное множество людей. Сам корчмарь, из литовцев, за то, что им были убиты и съедены три работника, подвергся колесованию. Свидетель: Готгардт Будберг.

25. Эллернский крестьянин, по имени Ганс Педдель, убил Якова Лутцена, питомца Э.Э. Готгардта Будберга, и съел вместе с его конем, в 1602 г.

Списано в Митаве, 1603 г., 25-го марта» [517] (с. 47–52).

Так что десятком лет ранее описываемых событий, когда поляки в Кремле жрали другу дружку, чему свидетельством котлы со сваренными в них людьми, которые обнаружили ворвавшиеся туда войска Минина и Пожарского, Западная Европа, оказавшись практически в таком же положении, пожирала саму себя. Что зафиксировано. Причем, целым рядом очевидцев событий тех лет.

Но, что выясняется, для них пожирание самих себя является нормой. Вот что сообщается, например, и о куда как более ранних событиях, произошедших в Прибалтике в 1315 г.:

«…была дороговизна и голод в Ливонии, так что люди убивали с голода своих детей, вырывали из могил трупы умерших, снимали с виселиц повешенных, варили и пожирали их» [519] (с. 99).

Но и в более ранние эпохи, например, в 529 г.:

«Помимо военных неурядиц нужду в Риме усугубил также голод… многие матери пожирали члены своих несчастных детей» [520] (гл. 18).

Причем, уже следующая же за этой осада Рима заканчивается все тем же:

«Рим тогда испытал такой сильный голод, что жители из-за крайней нужды вынуждены были есть мясо собственных детей» [520] (гл. 22).

То есть дети у них выполняли роль н.з.: как только с едой становилось хоть сколько-нибудь плохо, тут же родители начинали пожирать собственных детей.

Таковы их нравы…

Но из всей вышеописываемой истории для нас представляет наибольший интерес то удивительнейшее обстоятельство, до сих пор так пока никем и не прокомментированное, каким же весьма загадочным образом в этом кошмаре умудрились уцелеть жена и сын Филарета Романова?

То есть не только пленников, но и даже другу дружку поляки ели, как все равно не в себе. А вот Романовых, числивших себя, между прочим, именно в плену, что больше чем удивительно, никто и пальцем почему-то не тронул. Странно?

Много чего странного мы находим и теперь, когда истории о прославлении рода Романовых выглядят более чем натянутыми. Например о истории с тем же Сусаниным все выглядит просто писаным вилами по воде. Ведь в любую вьюгу проторившая себе путь огромная толпа в «60 конников» [132] (с. 223) (а каждая лошадь весит под тонну) легко, по оставленному не просто следу, но целой дороге, сумеет выйти туда, откуда тронулась в путь. Да и трудно верится вообще в необходимость подобных блужданий по бездорожью. Ведь для самого наипростейшего перемещения в какой-либо из населенных пунктов имеется обыкновенная наезженная дорога. Зачем полякам мудрить?

Тут странно другое: как мы все это время верили в странную сказку, и близко не напоминающую быль?! Нам ли, жителям заснеженной России, не знать особенностей русской зимы?

А вот что являло собою укрытие Романовых, которое каким-то весьма непонятным образом пытались «штурмовать» польских 60 конников:

«Костромская крепость представляла собой довольно мощное фортификационное сооружение… Высота башен от 5 до 7 саженей (11–15 м)… Перед валом был ров с водой шириной до 8 саженей (17 м) и глубиной около сажени» [298] (с. 363).

Крепость была прекрасно снабжена и огнестрельным оружием: пищали и тюфяки. Так что Романовым было где укрыться не только от нескольких десятков конников, якобы заведенных Сусаниным в лес, но и от нескольких не только тысяч, но и десятков тысяч неприятелей.

«Итак, после того, как казнили одного из бояр семибоярщины и после братания инокини с поляками в Кремле, убегая от возможного возмездия она с сыном-подростком Михаилом Романовым спряталась в Ипатьевском монастыре. Понятно и логично, что прятались они там не от поляков. Но придумать на этой базе абсолютно нелепую легенду со спасением их Иваном Сусаниным — это уже странно» [489] (с. 73).

А вот что представляла собою иная твердыня Костромы, которую и предпочли для своей защиты Романовы:

«Ипатьевский монастырь был укреплен еще лучше, чем город Кострома. Еще в 1568 г. монастырь был обнесен каменной крепостной стеной… Стены стоят на мощном фундаменте, уходящем на несколько метров вглубь земли. Фундамент построен из валунов, скрепленных известковым раствором. Высота стен в то время составляла около 6 м, а толщина 2,1 м. Они были выложенный из двух рядов кирпичной кладки, пространство между которыми заполнено бутом» [298] (с. 364).

Причем, все было оборудовано по последнему слову фортификационной науки тех лет:

«…в арочных углублениях находились бойницы подошвенного боя… Между ярусами бойниц находились варовые щели, позволявшие защитникам монастыря лить на противника горящий вар, то есть смолу и кипяток непосредственно с галереи боевого хода…

Бойницы среднего яруса позволяли вести огонь по противнику как из небольших артиллерийских орудий, так и из ручного огнестрельного и метательного оружия (луков и арбалетов)…

Чтобы взять такие твердыни, как Кострома и Ипатьевский монастырь, нужны были достаточно большой отряд осаждающих (не менее трех тысяч человек) с осадной артиллерией…» [298] (с. 364–265).

В деталях описывающий воцарение Михаила очевидец тех событий швед Юхан Видекинд также:

«…не упоминает об известном подвиге крестьянина костромской вотчины Романовых Ивана Сусанина, будто бы спасшего юного царя от поляков. Никто из участников Смуты не сообщает об этом подвиге. Первое известие о Сусанине содержится в копии с жалованной грамоты 30 ноября 1619 г., данной царем Михаилом Романовым Богдану Сабинину “за службу к нам и за кровь и за терпенье тестя ево Ивана Сусанина” ([516] (с. 98–99) — А.П.» [515] (прил. 447 к с. 271).

То есть даже в момент триумфа, то есть избрания на трон, никаким «спасителем» Романовых, Иваном Сусаниным, еще и близко не попахивает. Что же может быть непоследовательнее, если ни о ком из посадивших его на трон, как нами предполагается — людей из среды масонских заговорщиков, Романовыми не было забыто? Ведь каждый получил свой куш от преподаренного Михаилу государства.

Так что байка о Сусанине — это пропагандистская лишь сказка в пользу некоей такой якобы особой любви русского народа к этой династии.

Но откуда же эта байка взялась?

«В 1619 г. крестьянин села Домнина Богдан Собинин подал челобитную о деяниях своего тестя Ивана Сусанина Богдашкова. Челобитная эта не сохранилась, и мы о ней знаем из царской грамоты от 30 ноября 1619 г. В грамоте говорилось о пожаловании Богдана Собинина землей с освобождением от всех налогов, сборов и повинностей. Указывалась и причина: “За службу к нам и за терпение тестя его Ивана Сусанина. Как мы, великий государь, царь и Великий князь, Михаил Федорович всея России в прошлом 1613 году были на Костроме, и в ту пору приходили в тот уезд польские и литовские люди и тестя его… изымали и его пытали великими, немерными пытками, а пытали у него: где в те поры Мы… были, и он Иван, ведая про нас, Великого государя… где мы в те поры были не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти” (СГГД. Часть III. С. 214–215).

Чудесная сказка Собинина понравилась царю и его матери. Зятьку дали денег и грамоту, подтверждающую геройское поведение Ивана Сусанина Богдашкова. Естественно, что никто не проверял сообщение Богдана, да и проверить их было физически невозможно. А главное, зачем? Просил Богдан немного, а польза для династии Романовых была огромная» [298] (с. 370).

Но если в те еще времена такое проверять являлось делом не простым, то сегодня, когда имеется возможность вскрыть оставшиеся от тех времен в Польше документы, эта проверка не столь уж и сложна. Ведь в мире нет нации любящей саму себя более всеобъемлюще, нежели поляки. А они о своих «подвигах» по тем временам, когда наши изменники выстилали им дорожку в любой самый сокровенный закуток своего государства, посудачить уж больно любливали. И уж о появлении под Костромой в 1613 г. какого-либо из своих отрядов просто обязаны были упомянуть. Но, увы. О том ни слова, ни полслова:

«О действиях всех без исключения польских королевских отрядов, а также “частных армий” Сапеги, Лисовского и других, хорошо известно в литературе, особенно в польской. Судьба не только их командиров, но и практически всех шляхтичей тоже известна.

За двести лет изысканий наши квасные патриоты не нашли ни одного шляхтича, который мог бы погибнуть в районе Домнина» [298] (с. 371–372).

«В Варшаве давно спрашивают: какие конкретно поляки убивали великого вашего народного героя? Так пусть в Кремле внятно ответят на этот вопрос или прекращают балаган» [298] (с. 377).

Но неужели же этот балаган так никто никогда, понимая всю вопиющую его наигранность, и не пробовал прекращать?

Очень даже пробовали. Но что толку, если правящую фамилию эта странная версия вполне устраивает?

«Миф о Сусанине был разоблачен еще в середине XIX века профессором Н.И. Костомаровым. По-видимому, крестьянин Иван Сусанин был схвачен небольшой шайкой “воров” (воровских казаков), которых немало бродило по Руси. За что же они стали пытать и замучили его до смерти? Скорее всего “ворам” требовались деньги. Ни воровской шайке, ни даже большому польскому отряду ни Кострома, ни Ипатьевский монастырь были не по зубам. Они были обнесены мощными каменными стенами и имели десятки крепостных орудий» [298] (с. 372).

И вот еще интересный момент. Костомаровым в его «Русской истории в жизнеописаниях ее главных деятелей», на с. 372 [130], помещена картина смерти Сусанина. На ней изображен убитый крестьянин, над которым склонилась Марфа, мать Михаила Романова. И он сам, то есть юный Миша, здесь также присутствует. И даже держит за шиворот поляка. А стражники арестовывают остальных поляков. То есть относительно полученной Богданом Собининым грамоты — полная белиберда. Похоже, что эту более чем темную историю каждый трактовал на свой вкус — как ранее, так и много позднее.

А начата эта странная кампания по прославлению смерти за масонскую династию царей самими же масонами:

«Дело началось с оды “Иван Сусанин”, написанной декабристом Кондратием Рылеевым» [298] (с. 368).

Затем появляется опера и либретто к ней, написанная секретарем цесаревича Александра — немцем Г.Ф. Розеном, плохо знающим русский язык.

Затем появляются картины, скульптуры и прочее: каждый пытается сочинить свою версию на то происшествие. И, судя по содержаниям сюжетов, мало кто из этих одосоставителей знаком вообще с происхождением этого мифа. Потому, ничтоже сумняшеся, в картины вплетается и сам Михаил, и его мать, и царские слуги с алебардами, вяжущие поляков, которых, что уже на самом деле, в сотне километров от Костромы в 1613 г. и в помине не было.

Однако ж Романовых, что пытаются утвердить все эти весьма разнообразные версии, очень уж якобы любил русский народ.

Сталинских же времен версия с шестьюдесятью конными поляками лишь завершает все это многообразие придуманных на данную тематику сюжетов.

Так что с мифом о Сусанине все становится ясно. Это лишь пропагандистская ни с чем несообразная версия, сюжет которой просто высосан из пальца — не более того.

Библиографию см.:СЛОВО. Серия3. Кн. 3. «Древлеправославие» от Филарета http://www.proza.ru/2017/05/10/1688

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх