Загадки истории.

2 889 подписчиков

Свежие комментарии

  • Владимир Васильевич Шеин
    Начальником академии в тот момент был Павел Алексеевич Курочкин — генерал армии, Герой Советского Союза, крупный воен...«Отец народов»: М...
  • <Удалённый пользователь>
    И сейчас такие же. Только оформление другое. Техника...А так, ничего не меняется в глубинном мире.Странные дореволю...
  • Дмитрий Литаврин
    Статеечка - никакая. Но то, что революционеры всегда были террористами, бомбистами, бандитами, вымогателями и прочее ...Как бывший семина...

Клятва 1613 г. "Правка" книг

Клятва 1613 г. "Правка" книг

Но шила в мешке все равно не утаишь. Прошли годы и раскрылись архивы, ранее секретные.

И вот, например, что сообщается об одном из хлебных бунтов, произошедшем в царствование уже наследующего Михаилу-Филарету правителя — Алексея Михайловича. Шведский резидент в России, Иоганн де Родес, находившийся в Московии в 1650–1655 гг. в своем послании от 14 марта 1650 г. сообщает своей королеве:

«…прибыл из Пскова дворянин, который известил, что знатный русский купец — Федор Емельянов (Foedor Innlieanosi), который скупал зерно для Их Цар. В-ства, убит там простонародьем (von dem gemeinen Mann). При (царском) дворе этим очень встревожены» [409] (донесение №2).

И было от чего тревожиться засевшей в Кремле неруси. Вот чем объясняет причину этой тревоги переводчик:

«Федор Емельянов (Омельянов), псковский гость, получил приказание скупить для царя 2 тыс. четвертей ржи. Тогда в псковской области был недород, и народ, узнав, что Емельянов скупает хлеб будто для иностранцев, 28 февр. явился к нему на двор, чтобы с ним расправиться, но тот вовремя скрылся, избежав тем верной смерти» [409] (примечание 33).

То есть за попытку травли русского человека голодом у нас поступали совершенно однозначно — за такое убивали.

Потому засевшая в царских чертогах иноземщина при попытке скупки в пострадавших от недорода хлеба районах зерна так не на шутку и перепугалась. Однако ж не только царский закупщик попал в тот момент в смертельно опасное положение, которое просто чудом избежал, но и укатившая туда же и для того же иностранщина. Вот что об этом сообщает Родес в следующем своем письме от 7 апреля:

«…дня 3 тому назад говорили, что будто один русский купец — Федор Емельянов (Foedor Imilianof) был там убит народом (gemeine) из-за скупки хлеба для Их Цар. В-ства; таким образом, это тотчас возбудило во мне дурное подозрение, что там должно быть случилось что-то неблагополучное также с господином Левином Нумерсом, который для себя и своей компании взял с собою здесь от меня хорошую сумму русских денег… для сопровождения и безопасности которых, я приказал канцлеру, согласно контракту, дать ему, Левину Нумерсу, когда он уезжал, одного “пристава”, даровые подводы для упомянутых денег и 20 “стрельцов” для конвоя» [409] (донесение №3).

Так что голодуху, во вверенной ему якобы русским народом, а на самом деле масонами, стране, обустраивал сам этот «Тишайший». Чему имеются и иные подтверждения, указанные переводчиком:

«Левин Нумерс, нарвский купец, был послан в Псков “с некоторой суммой вашего Кор. В-ства комиссаром Иоганном де Родесом” (донес. Померенинга 23 марта 1650 г.). Он имел при себе 20 тыс. русских денег, данных ему Родесом из числа полученных им сатисфакционных денег. Нумерса сопровождал пристав псковитянин Марк Тимашов. В М. Гл. Арх. Ин. Д. хранится (шв. д., реестр II, 1650 г., № 2) немецкий подлинник “письма” Родеса о Нумерсе, подданный в Посольский приказ дьякам думному М. Волошенинову и Алмазу Иванову. Этот собственноручный немецкий подлинник Родеса подписан им и помечен 12 февр. 1650 г. Родес просил послать в Новгород и Псков грамоты, чтобы пропустили и дали провожатых посланному им шведу Нумерсу с 20 тыс. рублями денег и дозволили ему купить там же 10 тыс. четвертей ржи: при этом ему следовало дать провожатых из Москвы и 8 подвод, “да с ним едет вместе господин Петр Териох с человеком, и тот Петр поедет из Новгорода на Ругодив, подвод под него и под человека его и под рухледь надобно 4 подводы”. В этом деле также находится выписка об отнятии у Нумерса денег, вследствие этого мятежа, посылка светских и духовных лиц для его прекращения и указ о возвращении Нумерса в Москву» [409] (примечание 37).

А между тем:

«…в январе 1649 г. (янв. 157 года) новгородцы писали, что у них самих хлеба до оскудости, потому что “по многим местам хлеб морозом побило”, так что “во 156 году в Новгородцком уезде хлебу ржаному и яровому учинился недород, и купят в Новгороде четверть ржи в московскую меру по 30 алтын”, и у никого не было запасов, так что шведам нельзя было дать хлеба» [409] (примечание 41).

Но «Тишайший» приказал дать. Причем, по заведомо заниженной цене.

Так что удивительнейшая здесь забота о лишении русского человека хлеба, дабы устроить в стране русских голодуху, прослеживается более чем очевидно. И голодуху, что выясняется, пытался в тот момент устроить у нас сам царь — всея, так сказать, Руси Великой…

Однако ж все вышеописанное являлось лишь началом произошедшего в ту пору народного возмущения против изготавливаемого «Тишайшим» для подвластного ему народонаселения голода. О чем Родес сообщает следующее:

«Лишь только я хотел окончить (это письмо), как к немалому удивлению меня снова известили, что пламя из Пскова перешло уже в Новгород, и что там еще хуже, чем было в Пскове. Двор Стоянова (Stoijanoff), как здесь говорят, они там совершенно разграбили. К этому времени как раз и датский посол М-r Граббе (Grabbe) прибыл в Новгород, подобно тому как г. Левин Нумерс — в Псков,и сообщают, что они его (Граббе) совершенно ограбили, раздели до рубашки и потом его с его воинами (volck) заключили в тюрьму… передают, что они говорят, что не допустят, чтобы деньги, а тем более хлеб, вывозились из страны. Но это происходит, по моему малому и ненавязчивому мнению, не от чего иного, как оттого, что… хлеб приказали скупать по более низкой цене, чтобы (казне) также извлечь из этого не меньшую прибыль. Это все причинило большое негодование… и (здесь [во дворце — А.М.]) живут в немалом страхе, так как этот мятеж, как бегучее пламя, перешел в Новгород, и очень боятся, что он распространится дальше сюда, что однако может совершенно легко случиться» [409] (донесение №3, с. 28–29).

Вот теперь и всплывают слишком явно не совпадающие между собой факты из биографии этого столь странного царя — Алексея Михайловича. С одной стороны все вроде бы в один голос стремятся нас уверить о его некой-де наиудивительнейшей святости: он в церкви, якобы, не только дневал, но и чуть ли уже и ни ночевал. Мало того, был чуть ли ни чемпионом мира по отбиванию поклонов, которых якобы клал, чуть ли ни по тысяче кряду. Однако тут же приводятся и совершенно противоречащие им сообщения о западнических приверженностях монарха еще с самого юного возраста. Такие подробности упоминает даже Ключевский. Но и Костомаров этого не может не отметить:

«Каждый день посещал он богослужение, но в этом случае не был вовсе чужд ханжества, которое неизбежно проявляется при сильной преданности букве благочестия: так, считая большим грехом пропустить обедню, царь, однако, во время богослужения разговаривал о мирских делах со своими боярами» [130] (с. 420).

Многие сведения о нем выглядят слишком противоречиво. Ведь даже внешность его на разных портретах совершенно разная: на одних он полностью блондин, где и намека нет на какую-либо его схожесть с Петром, на портретах же иных Алексей выглядит ярко выраженным брюнетом. Каким из них верить?

Смотрим, что о его деятельности сообщает все та же советская энциклопедия:

«…усиливал эксплуатат. порядки, завершил законодат. оформление крепостного права» [108] (Т. 1, с. 145) .

Дальше — больше:

«Правительство начинает вмешиваться и в хозяйственную жизнь крестьян, ограничивая (или пытаясь ограничить) их право свободного распоряжения их землями… главной обязанностью выборных крестьянских властей становится своевременный и “бездоимочный” сбор… податей, а главной заботой воевод становится понуждение и наказание тех, кто своею “оплошкой и нерадением” допускает недоборы…» [160] (с. 93).

Именно по этим причинам:

«…вторая половина XVII в. является временем упадка земского начала и растущей бюрократизации и в центральном и в местном управлении Московского государства» [160] (с. 93).

Так что не Петр вверг русского человека в безправие. Это за него произвел сын избранного «гласом народа» царя. О том совершенно недвусмысленно говорит и восстание Степана Разина, произошедшее именно в результате попытки русского человека вырваться из этого все усиливающегося закабаления. А поддерживаемый антинародной политикой Романовых извечно тлеющий после их воцарения фитиль в любую минуту способного разразиться грандиозного русского бунта более чем очевидно прослеживается и в посланиях шведского резидента и комиссара по торговым делам в России, Иоганна Родеса. В донесении от 31 января 1652 г. он сообщает:

«Насколько по крайней возможности я могу судить об этом (русском) государстве, мне кажется, что им не легко было бы что-нибудь предпринять, что могло бы вызвать войну, и это я вывожу из того, что (здесь) безпрерывно боятся внутреннего восстания или безпорядка» [409] (донесение № 17, с. 94).

Знает собака — чье мясо съела! Ведь даже начало правительство эту войну лишь потому, что могло заполучить хорошего пинка от народа русского за упрямое нежелание вступиться за истекающих кровью в неравной борьбе с басурманами наших западных братьев, подпавших под ярмо длящегося вот уже на протяжении нескольких столетий католического безпредела.

Вот как подтверждают все вышеизложенное и археологи:

«В XVI в. за пределами Кремля на каменных подземельях сооружались в основном постройки, принадлежавшие государю и церкви. И только сто лет спустя ими стали обзаводиться наиболее состоятельные люди» [179] (с. 171).

То есть государственный карман в результате правления первых Романовых переходит в пользование повылезавших из всех щелей нуворишей: какая знакомая картина.

Причем, вот чем это масонское правление отличалось от правления последнего истинно Русского Царя — Бориса Годунова. Вот что на эту тему сообщает голштинец Аксель Гюльденстиерне, побывавший в России в 1602 году:

«В это путешествие из Нарвы в Москву мы проезжали мимо многих боярских и дворянских дворов, в которых жили сами хозяева, но дворы эти состояли только из бревенчатых домов и мало отличались от прочих крестьянских домов…» [415] (с. 17).

Но лишь приходят к власти Романовы, как вдруг появляется нам сегодня до боли знакомая картина — изо всех щелей повылезавшие нувориши спешат настроить себе побыстрей четырехэтажных дворцового типа коттеджей на Рублевском шоссе.

И вот с каким поразительным вниманием эта странная династия внимала искони враждебной русскому человеку загранице:

«В царствование Михаила Федоровича в Москве уже получались многие печатные немецкие ведомости; при царе Алексее Михайловиче Москва уже получала до двадцати иностранных газет и журналов.

В посольском приказе тогда было до 50 переводчиков и 70 толмачей для греческого, латинского, шведского, немецкого, польского и татарского языков. Для государя и двора они переводили из газет статьи…» [169] (с. 290–291).

Так что своих собственных переводчиков, ко временам знаменитого раскола, у нас было более чем достаточно, чтобы обойтись при переводах наших служебных книг своими. Потому версии о нашей-де в чем серости и неграмотности того периода, когда инородцы портили наши богослужебные книги своими лжепереводами, не имеют под собой почвы.

Кстати, сам этот XVII век вовсе не является веком открытия нами заграницы.

Ведь еще в начале XVI века вот что сообщает о русских купцах на Двине Франческо да Коло. Они приезжают:

«…с толмачами для обмена товарами » [449] (с. 60).

Так что и веком ранее большого любителя иностранных газет, царя Алексея Романова, у нас было кому с иностранных языков на наш переводить.

Но и много ранее мы наблюдаем все то же. Вот еще когда у нас никаких проблем с межнациональным общением с Европой и близко не существовало:

«Известно, что папы XIII столетия писали к русским великим князьям и Новгородским князьям латинские грамоты; что и прежде еще того были в Русии училища, в которых обучали греческому и латинскому языкам; и что Русские князья славились способностью своею говорить на разных языках, и именно на греческом и латинском (БР. XIV, под 1227 г. п. 8, 9; под 1231 п. 43; под 1248 п. 41–43. ТИР. III, 220, 238, 280 и т.д. — ДВМ. 27)» [275] (с. 200).

Но грамотность нашего народа, что и понятно без каких-либо особых пояснений, XIII веком вовсе не ограничивается, уходя в века на совершенно неопределенное время. Однако ж попугайничать при этом невежественным инородцам мы никогда не стремились. И свои книги мы всегда ревниво оберегали от вкраплений в их тексты лжепереводов басурман.

Совсем иную картину мы наблюдаем при вступлении в управление Русью Романовыми. Именно их, а уж никак не Никона, следует обвинять в организации чужеземных поветрий, породивших раскол:

«…уже до Никона (при патриархах Филарете и Иосифе) делались попытки исправления церковных книг и обрядов» [160] (с. 66).

«Основные искажения богослужебных книг произошли при Патриархе Филарете — это объективный факт, против которого трудно возразить что-либо. Иеромонах Бамба Берунда (1632) “как и сотоварищ его по монашеству Арсений, основатель греко-латино-славянской школы в Москве” под присмотром патриарха Филарета исправлял богослужебные книги [503] (с. 34). Необычное имя греческого монаха нигде, кроме как у немецкого богослова Геринга И., не встречается. По-видимому, этот факт по каким-то причинам скрывался романовскими историками» [489] (с. 74).

Так что и данный факт, прикинувшись безвинной овечкой, то есть якобы не сведущим в богослужебных делах простачком, лжепатриарх Филарет также по известным причинам пожелал утаить. Но, однако же, и информация о некоем его помощнике в порче наших книг, Бамба Берунда, так же как и об Арсении, лишь благодаря слишком мало известному богослову И. Герингу, вместе и со всеми иными фактами измены всплывает теперь на поверхность.

«При Патриархе Филарете уже стали безнаказанно вноситься в богослужебные книги еретические исправления и добавления.

Так, в 1627 году в Москве было напечатано сочинение литовского протопопа Лаврентия Зизания Великой Катехизис. Так как в подлиннике было изложено учение о троеперстии, то издатели Катехизиса решились переделать это учение, но выполнили это неумело, неудачно, так что в книге остались следы учения о троеперстии. И только уже в Псалтыри 1641 года встречаем первое точное наставление о двуперстии; она печаталась с 9 сентября по 15 ноября 1641 года, следовательно, в междупатриаршество — Иоасаф умер, а Иосиф не был еще посвящен, и она была издана “повелением светской власти” — царя» [489] (с. 74).

А потому случившийся впоследствии раскол своим существом обязан именно Филарету и его потомкам на царском троне, так как его породили, как считает официальная историческая наука:

«…нелепые ошибки и опечатки в Филаретовом служебнике» [130] (с. 604).

Однако же если трезво взглянуть на существо кипучей деятельности Филарета, совершенно невозможно не заметить, что все эти ошибки были вовсе не нелепыми или нечаянными, но исключительно умышленными. А точнее даже — злоумышленными.

Ведь совершенно сознательно:

«Патриарх Филарет сжег “Церковный устав”, изданный в 1602 году» [489] (с. 74).

То есть Устав, изданный во времена его врага — Бориса Годунова. То есть Вера Бориса Годунова являлась для Филарета ненавистной. А потому он, как пришел, наконец, к власти, расправлялся именно с ней.

А вот что говорится об Иосифе:

«…исправление церковных книг было поводом к основанию секты старообрядцев. Патриарх Иосиф, предшественник Никона, заметя, что рукописные книги, употребляемые в церквах… были наполнены грубыми ошибками, составил особую комиссию для поправления и перепечатывания их. Но люди, избранные для сего занятия сколько по суеверию, сколько по невежеству, а может быть и с умыслом, не только не исправили порученных им списков, но издали их с включением нелепых толкований» [269] (с. 57).

Патриарх Иосиф:

«…печатание церковных книг поручил князю Львову, протопопу Вонифатию, протопопу Ивану Неронову, Аввакуму из Юрьева, Лазарю из Романова, Никите из Суздаля, Лонгину из Москвы и Даниилу из Костромы, которые допустили нечто невероятное в изменениях, опущениях и добавлениях» [504] (с. 34).

«При патриархе Иосифе Московскою типографией издано было 5 книг в 1 200 экземпляров каждая, защищавшие учения и взгляды, которые вслед затем же признаны были при патриархе Никоне ложными» [489] (с. 75).

Так что и после Филарета наши древнеотечественные книги приспокойненько так себе все продолжали портить злоумышленники, вовсе, как это ни странно, не опасаясь расплаты за свои вольные с нашими священными текстами обращения.

И вот кто называется в первых рядах этих самых «справщиков». В рассказе об Аввакуме сообщается, что:

«В Москве проживал он у священника Московского Казанского Собора Неронова и ведал его церковь, когда тот отлучался. Патриарх Иосиф сделал его справщиком церковных книг под главным надзором боярина князя Львова, начальника печатного двора. Здесь трудился он вместе с другом своим Нероновым и протопопами Никитою Пустосвятым Суздальским, Даниилом Костромским, Лазарем Романовским, с Федором диаконом Благовещенского Собора, с Логином протопопом Муромским и другими. Они ввели множество ошибок в книги, напечатанные при патриархе Иосифе…» [386] (с. 109–110).

И вовсе творилось это не по невежеству или суеверию, что пытаются внушить наши милые историки, но исключительно лишь с умыслом. А как иначе, если масоны из нашей страны со времен внедрения в нее вместе с Самозванцем главного по тем временам масона, прообраз Христиана Розенкрейца — Михаила Сендивогия, убираться вовсе и не планировали. Но оккупировали ее так плотно, что переделка наших богослужебных книг являлась только еще цветочками от всей той вредоноснейшей деятельности, которую они в те злополучные для нас времена вели в нашей стране, отданной для управления их ставленниками — Романовыми.

И вот до чего Филарет и Иосиф, доисправлялись. Костомаров:

«…в 1649 году приехал в Москву иерусалимский патриарх Паисий… Он заметил, что в московской церкви есть разные нововведения, которых нет в греческой церкви, и особенно стал порицать двуперстное сложение при крестном знамении… а на Афоне монахи даже сожгли богослужебные книги московской печати как противные православному чину богослужения» [130] (с. 467).

Но неужели же никто из наших священнослужителей той поры так и не выступил в защиту нашей старины?

Как же, выступали. Вот, например, что заявил Алексею Михайловичу епископ Павел Коломенский, которого за эти его слова заточили в темницу:

«с того времени, как мы сделались христианами и получили правую веру по наследству от отцов и дедов благочестивых, мы держались этих обрядов и этой веры и теперь не согласны принять новую веру» [370] (гл. 2, с. 155).

Но и не только он один протестовал против нововведений Иосифа и Алексея Михайловича. Ключевский:

«На Афоне монахи… признали двуперстие ересью, сожгли московские богослужебные книги, в которых оно было положено, и хотели сжечь самого старца, у кого нашли эти книги» [178] (с. 245).

Вот где выходят на поверхность плоды занимающегося столько лет чем-то непонятным основавшего свою масонскую династию Филарета! То есть все эти нововведения, которые святогорцы восприняли как еретические, упирались именно в церковные искажения, для чего, собственно, для единственного и затевался весь этот странный сыр-бор со Лжедмитриями и польскими королевичами.

Так что здесь в особенности становится понятным — кто был прав в возникшем этом многолетнем противостоянии: Алексей Михайлович или Патриарх Никон.

Вот что на эту тему сообщает директор музея «Новый Иерусалим» Наталия Колотий, много лет собиравшая материалы о Патриархе Никоне:

«Неизменным осталось почитание Святейшего Патриарха Никона в трех основанных им монастырях (Ново-Иерусалимском, Иверском и Кийском), в Мордовии, в Соловецком монастыре и, как недавно выяснилось, в Киево-Печерской Лавре.

В надписи XVII века над входом в придел Иоанна Предтечи Воскресенского собора Ново-Иерусалимского монастыря, где погребен Патриарх Никон, говорилось о нем, как о жителе горнего Сиона, предстоящем пред престолом Божиим.

В 1686 – 1698 годах архимандрит Воскресенского монастыря Никанор составил стихотворный Летописец – первое изложение истории монастыря, именуемого Новым Иерусалимом. Патриарху Никону в нем, посвящены строки, которые звучат как церковные песнопения, прославляющие святого:

“Апостольским преданиям и Святых Отец

Юныя и старыя уча, аки отец,

Горняго ища, долняя вся презирая,

Щит веры имея, ко брани на бесов простирая,

О благочестии истинный бысть ревнитель,

И веры христианския присный хранитель…” [490] (с. 88).

Традицию почитания Патриарха Никона как великого угодника Божия продолжил Иван Корнильевич Шушерин. Составленное им “Известие о рождении и воспитании и о житии Святейшего Никона, Патриарха Московского и всея России”, разошлось во множестве списков. Часто в состав рукописных сборников включались, кроме жизнеописания, документы, свидетельствующие о Патриархе Никоне как о невинно осужденном и как о чудотворце, на гробнице которого совершаются исцеления больных [491] (с. 205).

В конце 1682 года от Вселенских Патриархов были получены послания о прощении и разрешении Блаженного Никона, о причтении его к Первосвятителям Московским и о поминовении его повсюду на богослужениях Святейшим Патриархом. В грамотах о Святейшем Патриархе Никоне говорится: “…ни убо согрешений ради душевных, ниже вовсе развратных духовнаго осужден благодати; понеже благочестив бы в божественных делех и хранитель святых канон и ревнитель отеческим преданиям, како подобает, но человеческим некоим малодушием и гневом побежден быв, нелюбим явился, гнушаяся и гнушаем, и тем причинно, а не како подобаша патриаршескому чину, нача ступати, вместившеся ссоры неисправимыя посреде его и Царственныя державы”. Патриарх характеризуется как “столп благочестия неколебаемый, Божественных и священных канон оберегатель искуснейший, отеческих догмат, повелений же и преданий неизреченный ревнитель и заступник достойный” [490] (с. 89).

Библиографию см.: СЛОВО. Серия 3. Кн. 2. Клятва 1613 г. http://www.proza.ru/2017/05/10/1676

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх